ВСЕ ЧТО ЗДЕСЬ НАПИСАНО - ПРАВДА,
И НИЧЕГО, КРОМЕ ПРАВДЫ,
ТАК БЫЛО.
Воспоминания о войне (начало)
Воспоминания о войне - 2
Воспоминания о войне - 3
Воспоминания о войне - 4
Воспоминания о войне - 5
Воспоминания о войне - 7
Воспоминания о войне - 9
В самом начале боев была у меня история, о которой, наверное, надо вспомнить. Я привыкла к своему дивизиону, все солдаты и командиры меня знали и радовались, когда я появлялась у них в поле зрения. Кто — просто меня жалел, кто — вспоминал своих детей. К поясу у меня был привязан котелок, в сапог спрятана ложка, и когда я появлялась, все старались меня накормить.
Как-то меня вызвали в медсанчасть, и младший врач полка Корчагина сказала, что я поступаю в распоряжение командира полка.
– Зачем?
– Это не твое дело, он приказал, чтобы тебя доставили на командный пункт.
– Я не хочу, я не буду, – сразу сказала я.
– Ты что, захотела под трибунал? – спросила меня капитан медицинской службы. – Ты солдат, и приказы командира полка не обсуждаются.
Под трибунал я не хотела. В памяти была страшная картина, когда молодого мальчишку приговорил трибунал к расстрелу за то, что он прострелил себе руку, (называлось самострел). Выстроили всю бригаду и нас заставили всех смотреть, как убили (то есть расстреляли изменника родины) маленького мальчишку, наверное, моего ровесника, которому было страшно на фронте, и он хотел попасть в госпиталь. Трибунал – это страшно.
Итак, я отправилась на командный пункт.
– Товарищ майор, санинструктор прибыла по вашему распоряжению.
До сих пор я не могу понять, почему командиру полка пришла в голову мысль обзавестись собственным санинструктором, и почему именно я. Были же в полку здоровые красивые девчонки.
С утра до вечера командир полка на виллисе. Я должна была быть в машине вместе с ним. Через какое-то время я стала замечать косые взгляды наших солдат. Ведь девчонок, которые разъезжали в командирских машинах, называли презрительно ППЖ — полевая подвижная жена.
Жили мы в одной землянке — командир полка, его замполит, адъютант, шофер и повар. Началось с того, что майор спросил меня, что я хочу на обед. На это я ответила, что рядом стоят солдаты, приезжает полевая кухня, и я буду ходить с котелком к ним. Ничего плохого майор мне не сделал, я даже не знала, как его зовут, каждый вечер я начинала просить его отпустить меня в батарею. Еду, которую готовил повар, я не ела и часто ходила голодной. Спать ложилась с шофером и адъютантом, объясняя майору: я солдат и должна соблюдать субординацию. Майор смотрел на меня как на идиотку.
Так прошло три недели. Его замполит был очень плохой дядька, он с презрением смотрел на меня, и, не стесняясь, говорил:
– И что он в тебе нашел — ни кожи, ни рожи (и он был прав — ни кожи ни рожи и вес 42 кг), что ты выкобениваешься, такой человек обратил на тебя внимание.
Я все время думала, что же делать, и доказывала майору, что я в батарее нужна, что на командном пункте мне делать нечего.
– А если меня ранят, – спрашивал майор.
– Вас перевяжет или адъютант или шофер, и сразу привезут в санчасть, – отвечала я.
В конце третьей недели вечером мы с майором долго разговаривали.
– Как ты попала на фронт? – поинтересовался он.
Я рассказала ему про убитых одноклассников, что долго ходила по военкоматам, что жила с бабушкой и после войны буду учиться в институте, каком — еще не знаю.
После войны меня без экзаменов как отличницу приняли сразу в МАИ, Менделеевский и Бауманский.
Мы долго говорили.
– Почему ты не хочешь быть моим саниструктором?
– Потому что все думают, что я ППЖ.
Майор долго смеялся.
– А ты не хочешь быть ППЖ?
– Не хочу.
Майор долго думал, а потом вдруг сказал:
– Хорошо, тебя завтра отвезут в санчасть, будешь помогать Корчагиной, а с солдатами тебе нечего делать. Согласна?
– Конечно, – обрадовалась я.
И на следующий день я счастливая прибыла в санчасть. Было много раненых, их надо было перевязывать и срочно отправлять в медсанбаты.
Через три дня виллис, с которого я не слезала три недели, подорвался на мине. Противный замполит был отправлен с тяжелым ранением в тыл. Шофер и адъютант погибли. Поистине пути Господни неисповедимы. Майора Юферова убило сразу. Его привезли в медсанчасть, он лежал на походном столе, где перевязывали раненых, и вся бригада приходила прощаться с ним. Похоронили его в этот же день, шло наступление, и надо было спешить.
50 лет спустя Марк Львович Фукс, который был в то время командиром дивизиона (как Боев), а потом стал нашим другом — моим и моего мужа, после очередного застолья на кухне спросил у меня:
– Скажи, Лиля, а все-таки какие отношения были у тебя с Юферовым?
Я ему ответила:
– Марк, не было отношений, – и почему-то хотелось добавить: «к сожалению». Жалко майора Юферова, его хоронила вся бригада, и было ему, наверное, чуть больше 30 лет.
Итак, медсанчасть полка 1307 68-й артбригады. У меня начальник — молодая женщина капитан Корчагина.
И я счастлива. Много работы. Всех раненых волокут в санчасть, кого на плащпалатках, на самодельных носилках, кто ковыляет сам, и всех нужно перевязывать.
В санчасти со мной был еще один медработник, Жора Супрун. У него было среднее медицинское образование. Он был хорошим фельдшером, но очень странно вел себя во время обстрела или бомбежек: ложился на пол, складывал руки на груди и лежал, как мертвый. У него была какая-то группа инвалидности, поэтому его не отправляли на передовую. Когда было много раненых, я крутилась одна, как белка в колесе, и орала на него, била, щипала, пыталась заставить встать и работать – все было безрезультатно. Когда кончался обстрел, он опять становился нормальным человеком.
Как-то в свободное время мы с ним разговорились, и он рассказал, что был на передовой дважды. Один раз его подстрелил снайпер, и пуля прошла над сердцем, не задев важных органов и сосудов, и вышла под лопаткой. Осталось два маленьких шрама, которые он мне показал. Жора попал в госпиталь, но очень быстро поправился, и через три недели снова был в пехоте на передовой. Второй снайпер попал ему в щеку. Пуля вышла с другой стороны, выбив несколько зубов. И опять два маленьких шрама, три недели в госпитале, и снова пехота на передовой. Действительно, можно было сойти с ума.
– После этих двух ранений у меня в голове что-то сдвинулось, – сказал Жора, и я больше не злилась на него, мне было его жалко.
В медсанчасти вначале было страшно, ведь ранения были всякие. Лежит раненый на земле, его очередь брать на перевязку, поднимаешь гимнастерку, а весь кишечник вылезает из раны, да еще шевелится. От страха закричать хочется,и опять я твердила себе: «Ты должна все выдержать — это война». А когда накладывалась повязка, и рана забинтовывалась, страх проходил, и нужно было как-то успокоить, напоить и ободрить бедных солдатиков.