Сегодня мы с вами мысленно перенесёмся в 1974 год… Полвека назад прославленные советские гроссмейстеры Давид Бронштейн и экс-чемпион мира Михаил Таль начали пропаганду игры с укороченным контролем времени – 15 минут каждому шахматисту на всю партию. Они стали прообразом сегодняшнего рапида. Один из подобных матчей прошёл в Риге…
Именно благодаря этому уникальному в те времена событию появилось интервью с московским гроссмейстером на страницах популярного журнала «Шахматы. Рига». Прочитав его, вы узнаете о взгляде Давида Бронштейна на роль шахматной интуиции в практической борьбе за шахматной доской. Думаю, материал будет интересен всем любителям шахмат. Буду рад, если вы выскажите своё отношение к проблемам, упомянутым гроссмейстером…
Шахматы – игра человеческая
Мы шли по старой Риге, по одной из узеньких её улочек и говорили о шахматах. Вернее, это был монолог. Вёл его гроссмейстер Давид Ионович Бронштейн. На мою долю выпала роль слушателя, самая, наверное, желанная для журналиста, берущего интервью. Обступившие нас готические соборы, казалось, тоже с интересом внимали гроссмейстеру. На высоких куполах сторожили город золотые петухи.
– Я вспоминаю один эпизод. Дело было в Ленинграде. Я играл там в большом турнире. Перед туром в гостиницу ко мне заглянул Давид Ойстрах. Бодрый, свежий, подтянутый. Пообещал зайти после концерта. В тот вечер я освободился довольно быстро – спокойная ничья. А часа через два в номер постучались. Открывая дверь – на пороге Ойстрах. Но в каком виде, господи! Осунувшийся, постаревший, совершенно обессиленный. «В чём дело, Давид Фёдорович? Что с вами?» «Ничего особенного, голубчик, отыграл концерт». «Да, но на вас лица нет!» «Так ведь это ленинградская публика, настоящие ценители. Для них вполсилы не сыграешь».
Я подумал тогда, а случаются ли у него концерты, когда он может «отработать» вечер за счёт виртуозной техники, не особенно щедро тратя силы? И решил – вряд ли. Не позволит себе этого. Да и не сможет – артист, художник… А мы, шахматисты? Так ли мы щепетильны, совестливы? Часто ли задумываемся о зрителях? В тот вечер мне стало обидно, что не могу я подобно великому скрипачу повторить, шатаясь от усталости: «Так ведь это ленинградцы, для них вполсилы не сыграешь».
Интервью в общепринятом смысле не получалось. Сложное шахматное мировоззрение Бронштейна не вмещалось в узкие рамки привычных вопросов и ответов. Любая тема вырастала до проблем, требовала осмысления. Днём раньше гроссмейстер встретился со слушателями рижского шахматного университета культуры, интересно рассказывал, вернее, размышлял о роли интуиции в творчестве шахматиста высокого класса. Естественно, сегодняшний разговор пошёл по проверенному руслу.
– Нам давно следует признать, что не интуитивных шахмат в природе не существует. И слава богу! В этом, следовательно, шахматисты ничем не отличаются от всех нормальных людей. Врач, к примеру, без развитой интуиции никогда не решится поставить диагноз. А мы с вами никогда не перейдём эту улицу, если попытаемся вычислить, в каком из пролетающих по ней автомобилей шофер не вполне трезв. Так как – рискнём всё-таки?
Магистраль мы пересекли благополучно.
Для того чтобы уяснить себе как оценивает гроссмейстер Бронштейн значение интуиции в шахматах, проще всего процитировать фрагмент книги… Бронштейна.
«Предпосылками шахматного творчества обычно считают логику, точный расчёт вариантов и технику, включая в последнее понятие и знание теории. Однако есть и четвёртая составляющая, быть может наиболее привлекательная, хотя о ней часто забывают… Представьте себе, что у белых есть шесть-семь различных продолжений, а чёрные имеют на любой ход пять-шесть ответов. Нетрудно понять, что никакой гений не дойдёт в своём расчёте вариантов до четвёртого хода. Тогда-то приходит на помощь интуиция, фантазия – сила, которая дала шахматному искусству красивейшие комбинации, а шахматистам позволила пережить подлинную радость творчества».
Если принять во внимание, что книга эта, посвящённая турниру претендентов 1953 года, написана около двадцати лет назад, можно позавидовать постоянству взглядов московского гроссмейстера. Понятия «интуиция» для Бронштейна, прежде всего, символ всего нерутинного, оригинального, талантливого.
– Многим нравятся далеко рассчитанные форсированные варианты. Именно в них некоторые видят красоту шахмат. А для меня просчитываемая позиция – мертва. Она исчерпана единственностью решения, отсутствием выбора. Когда я был очень молод, я полагал себя обязанным всё считать до конца. Допустим, ситуация на доске настойчиво требует жертвы. Начинаю считать, ищу мат или выигрыш материала. Ничего форсированного найти не могу. Отказываюсь от риска. Сколько партий погубил я таким образом!? Сколько раз, анализируя критическую позицию после тура, находил я красивейшие варианты, приводящие к победе, а главное – к созданию полнокровного произведения. Я губил красоту своей нерешительностью, неверным подходом к шахматам. Теперь я опытный, искушённый. Годы научили меня верить интуиции. Я позволяю себе роскошь посчитать комбинацию на три-четыре хода вперёд. И знаю, поскольку жертва обусловлена требованием позиции, решение обязательно отыщется.
Вот шахматист застыл над доской. Проходит десять минут, тридцать, час. Хода всё нет. Думаете, он его ищет? Как бы ни так! Ход был найден сразу. Весь опыт мастера, его талант, острый глаз быстро указали ему логическое продолжение. Но надо жертвовать. И шахматист считает. Теперь возможны два варианта. Либо он этого хода не сделает. Либо – сделает. И тогда в момент, когда закрутится на доске карусель необозримых осложнений, как пожалеет он о нехватке времени, принесённого в дань нерешительности. Мне хочется в таких случаях крикнуть шахматисту: смелей, доверься своей интуиции – она верней расчётов.
Многие из далеко и быстро считающих гроссмейстеров уверены, что именно эта способность – основа их силы. Спросите у Таля, а откуда он знает, что именно надо рассчитывать? Я отвечу за него: ему «подсказывает» развитая шахматная интуиция.
– Ну, хорошо, гроссмейстер, представим себе, завтра все согласятся с вами, единодушно признают ведущую роль интуиции в шахматном творчестве. Что это даст самой игре?
– Другой к ней подход. Иные формы обучения. Я горячий поклонник шахматного знания и убеждённый враг механического зазубривания. К сожалению, сегодня слишком много юных мастеров страдает отсутствием индивидуальности. Их эрудиция не одухотворена сознательным, критическим подходом к усвоенному, вернее заимствованному. Заучивание подменяет понимание. Если вы спросите меня, как же надо давать шахматное образование, я отвечу – не знаю. Это огромная тема. Но только не превращать головы юношей в хранилища дебютных справочников и кип информаторов. Только выстраданные самим шахматистом представления и понятия могут стать опорными пунктами его интуиции. А без неё (я не устану повторять это) нет шахмат. И, что самое важное, нет развития шахматного искусства, нет будущего.
– Давид Ионович, коль скоро мы заговорили о будущем, скажите, как вы относитесь к попыткам создания кибернетических устройств, играющих в шахматы?
– Как к неизбежности. Такие машины, очевидно, будут созданы, но они ни в коей мере не отнимут игру у человека. И не скомпрометируют живых гроссмейстеров необычайно высоким уровнем своей игры. Потому, что две идеально играющие машины неизбежно будут повторять одну и туже ничейную партию. Впрочем, кибернетики как-нибудь найдут выход из положения. Но перед людьми в шахматах всегда будут стоять человеческие проблемы и решать их придётся людям, а не быстросчитающим устройствам.
– Сегодня вечером вы играете с Михаилом Талем матч из нескольких тридцатиминутных партий. Известно, что вы давно пропагандируете этот вид соревнований. В чём смысл подобного лимита времени?
– Пятнадцать минут хватает на то, чтобы солиднее, чем в пятиминутке, поставить дебют, наметить план перехода в миттельшпиль, два-три раза ненадолго задуматься и ни разу ничего не зевнуть. Хороший лимит. А в общем, это соревнование в быстроте мышления, смелости и, конечно же, силе интуиции. Ведь что часто получается. Приходишь в турнирный зал с намерениями самыми серьёзными. Рукопожатие. Твой сегодняшний противник, молодой, подающий надежды мастер, садится напротив и двигает на два поля королевскую пешку. Прекрасно. Радостно бросаешь ей навстречу свою пешку. Испанская партия! Сейчас грянет бой. Но вот уже белопольный слон мастера на b5, ты играешь а6, и никакие силы в мире не могут помешать твоему партнёру, побив коня на с6, сделать быструю, отшлифованную в сотнях турниров, ничью. Что ж, ничья, так ничья. Ничего не поделаешь, но у юного мастера на часах – 149 минут нерастраченного времени, и я не могу заставить его делать известные много лет ходы так быстро, как мне хочется. Справедливо ли это? Чем занять себя? Повторять шёпотом стихи любимых поэтов, думать о судьбе шахмат, или предвкушать завтрашние упрёки (справедливые) журналистов за бессодержательную, скучную ничью?
Теперь представьте, напротив меня тот же подающий надежды юноша, но нам предстоит сыграть не одну, а шесть или восемь партий – тридцатиминуток. Равное количество белыми и чёрными. Именно так мы разыграем сегодня очко, и, обещаю вам, ничьей не будет!
Я не против спортивного элемента в шахматах. Но я думаю, что гроссмейстеры моего поколения должны быть избавлены от необходимости постоянно что-то доказывать, а взамен получить право показывать, демонстрировать всё, чему научили их шахматы за долгие годы верной службы.
Интервью провёл Э. ГУРЕВИЧ.
Журнал «Шахматы. Рига» №12 за 1974 г.
Как Давид БРОНШТЕЙН играл, полагаясь на свою шахматную интуицию, можно увидеть в приводимой ниже партии, сыгранной в упомянутом выше матче с контролем 15 минут на партию в Риге…