Начало учебного года было наполнено разными событиями. Меня с моими лётчиками вернули во вторую эскадрилью. Лётчики за предыдущий год успели сдать на квалификацию «лётчик 2 класса», а в полк опять пришли заменщики, которых свели в третьей эскадрилье.
Мне предложили должность замполита в этой эскадрилье. Уговаривать меня было не надо: ещё на Дальнем Востоке сам озвучил на аттестации, что хочу быть замполитом. И срок получить майора давно позади, а должность всё не подворачивалась. И вот замполит Писаренко А. окончил заочно академию и убывал в другой полк на должность замполита полка. Его место и предложили мне. Это оказалось для меня неожиданностью.
Дело в том, что больше года назад, после очередной аттестации, меня вызвал к себе замполит полка. Я шёл к нему в некотором недоумении: никаких проступков за мной не числилось, но я знал, что замполит любит темнить. Вышел я от него ещё более недоуменным: беседа была бессмысленной. Замполит объявил мне, что в очереди на должность замполита эскадрильи я в полку — второй. После моего тёзки Ермакова. Капитан по возрасту на два года старше меня, у него двое детей. Оба мы, на тот момент, были секретарями эскадрильских парторганизаций.
Я сидел и молчал, ожидая более конкретного разговора. Лезть без очереди куда-либо, это — не про меня. Второй, так второй. Вопросов нет. Замполит полка, пояснив мне мою диспозицию в карьерной очереди и не дождавшись от меня вопросов и предложений, отпустил меня с некоторым разочарованием на лице. Я не понял чего он от меня ждал. Зато мне было понятно, что майорской должности в этом полку мне не видать. А никто мне и не обещал, что я её увижу. Служу дальше на своём месте.
И вот, должность, которую обещали Ермакову, достаётся мне. Хорошо, конечно. Приятный сюрприз. Но осадочек у меня по этому поводу остался. И касался этот осадочек позиции командования полка по отношению к Ермакову. Капитан Ермаков недавно катапультировался. Взлетел парой с дежурного звена, у него что-то начало твориться с управлением. Он доложил об отказе, вернулся на точку, и прямо над аэродромом ручка управления самолётом ушла на задний упор. Истребитель стал на дыбки, начал терять скорость, а потом перешёл во вращение. Высота была 3000 м, Ермаков доложил об отказе управления и катапультировался.
Самолёт упал на аэродроме, срезав кусок бетонной плиты на крыше полуподвального командного пункта. Кресло и фонарь упали между рулёжкой и взлёткой недалеко от дежурного звена. Ермакова унесло за пределы территории аэродрома в сторону химкомбината. Приземлился он удачно.
Ермакова, после написания объяснительных, отправили в госпиталь на обследование. Самолёт собрали и выложили кусочками в ангаре. Самолёт вошёл в землю почти вертикально, оставив большую воронку. Полк долго собирал куски. Расследование подтвердило отказ системы управления, действия лётчика признали правильными и он начал летать. А самолёт списали на боевые потери — вылет был с боевого дежурства. Случай отразили в сводках лётных происшествий в ВВС, где, конечно, фигурировала и фамилия капитана Ермакова.
К моменту появления вакансии на должность замполита эскадрильи всё в полку успокоилось. Я не думал, что это происшествие может повлиять на назначение Ермакова на майорскую должность.
Оказалось — повлияло.
Я задал вопрос про Ермакова, когда со мной беседовали комэск и Писаренко по поводу моего согласия на должность замполита. Мне пояснили, что полковое начальство не стало писать представление на Ермакова, поскольку опасалось, что старшие начальники их неправильно поймут. Только что эта фамилия мелькала в материалах расследования по поводу аварии, и вдруг — представление на повышение. Как бы чего нехорошего не подумали про политаппарат дивизии и полка.
Слабаки!
Кто бы мог подумать, что мои разочарования по поводу партполитаппарата только начинаются.
У командира эскадрильи и замполита относительно меня сомнений не было. Мне они их не высказали. В этой эскадрилье я служил, они меня знали, как облупленного. В этой эскадрилье я был секретарём парторганизации, достаточно хорошо знал инженерно-технический состав. Лётчики, которые пришли в эскадрилью и те, что в ней остались, мне были хорошо известны. Так что, варягом для управления эскадрильи я не был. Может они и другого видели на должности замполита, но вряд ли им был позволен выбор. Мнение они могли высказать командованию полка, но решение принималось уровнем выше, а утверждалось — ещё выше.
Так я стал ВРИО заместителя командира эскадрильи по политической части.
Перспектива получить майорскую звёздочку меня радовала. Правда, я уже остыл по отношению к должности, о которой мечтал лейтенантом. И даже предпринял попытку уйти на учёбу в академию Советской армии. Рапорт написал, когда узнал, что пришла разнарядка на полк. Но, рапорт провалялся в штабе и к нужному сроку меня в разнарядку не включили. Начальник штаба полка пожал плечами: «А что я могу сделать? Командир полка болеет, лежит в госпитале». И я смирился. Попытался же. По лежачий камень вода не течёт.
Про эту Академию я услышал ещё в училище. И в каждом полку сталкивался с лётчиками, которые уходили туда учиться. И каждый раз это были уважаемые мною парни. Вот только с самими вербовщиками Академии мне ни разу не довелось пересечься. То они были в полку до моего прибытия, то появлялись в полку уже после того, как я убывал из полка. В Мерзебурге я узнал двух парней, которых вербовщики пригласили на экзамены. До их поездки успел хорошо их узнать. Один был моим соседом, увлекался радиоэлектроникой, и он мне понравился. А вот второго я недолюбливал: меркантильный товарищ, одни спекуляции на уме. Что вывезти в Союз, чтобы срубить на продаже бабла, что привезти в ГДР, чтобы срубить марок. Академия сильно выросла в моих глазах, когда этот барыга не прошёл сито отбора на учёбу.
Потом я услышал, что вербовщики были в Фалькенберге и отобрали моего однокашника для экзаменов. Я завидовал ему. Он, кстати, тоже был Самоделкиным. Каково же было моё удивление, когда я встретил однокашника на дивизионном партийном мероприятии в Мерзебурге. А когда он сообщил мне, что специально завалил экзамен, чуть не прибил его. Видите ли, слушатели Академии живут в общаге, куда его мебель не поместится. Да я бы с одними чемоданами туда уехал!
А потом вербовщики ездить перестали и первый раз направили в части разнарядки для направления желающих поступить в Академию. Я заскучал без новых лётных вершин и отсутствия перспектив карьерного роста. И написал рапорт. Но мне не повезло. Я встретил эту неудачу, как истинный фаталист.
И вот сдвинулась с мёртвой точки должностная карьера.
Новую должность я воспринял равнодушно, утешением было получение майорской звёздочки после утверждения меня в новой должности. Немного напрягало меня то, что теперь мне придётся летать ведомым у комэски. Он так и не обзавёлся авторитетом у командования полка и при новом командире. А его метода управления эскадрильей была мне хорошо знакома. Непредсказуемый товарищ на земле и в воздухе.
Но неожиданно нарисовалась радостная перспектива — полк начал теоретически переучиваться на новую технику четвёртого поколения. Мы были уже наслышаны про МиГ-29, но в глаза его не видели. Так уж была устроена наша система: всё держалось от личного состава в секрете до упора. Сначала узнавал о наших достижениях наш вероятный противник, а потом уж и армия. В части касающейся.
Когда убыли в Липецк лётчики управления полка, народ воодушевился. Всем хотелось распрощаться с нашим «махолётом» и освоить перспективную технику. Ведь нам, на рубежах соприкосновения с передовыми силами НАТО, она была нужнее, чем где-либо.
Не сделав после отпуска ни одного вылета, я отбыл в составе небольшой группы из нашей эскадрильи на теоретическое переучивание в город, где любили лётчиков.
Служба начинала играть новыми интересными гранями.