Украина претендовала на Крым еще до "подарка" Хрущева – во время Гражданской войны в России правительство гетмана Скоропадского подчинялось немецким оккупантам и настаивало на передаче полуострова Киеву. Читайте отрывок из книги В. Солдатенко – «Украино-российские взаимоотношения в 1917-1924 гг.», чтобы узнать, как Украина впервые заявила о своем желании заполучить Крым.
«Крымский узел»
Если Центральная Рада стремилась очень взвешено, аккуратно, дипломатично, с необходимыми теоретическими обоснованиями, в частности, внимательным учетом этнографического фактора, подходить к проблеме отношений с Крымом, то этого совсем нельзя сказать о гетманате П. П. Скоропадского. Придя к власти по инициативе и при помощи оккупационных сил в результате государственного переворота, режим, похоже, не очень заботила обоснованность аргументации принимаемых решений. Во главу угла безапелляционно выдвигался военно-стратегический интерес, желание во что бы то ни стало укрепиться в статусе черноморской державы, для чего необходим был собственный флот, а Крым тут должен был стать природным форпостом.
Уже 7 мая 1918 г. на заседании правительства при рассмотрении вопроса о границах Украины было постановлено: «Признать границами первоначально намеченную на карте, представленной военным министром, границу с соответствующею этнографическим условиям, причем обратить особое внимание на необходимость присоединения Крыма к Украине».
Буквально на следующий день, после выражения Советом Министров Украинской Державы решительных протестов против захвата австро-немецкими оккупантами судов Черноморского флота, в том числе в Одессе и Херсоне, присвоении иного ценного имущества, принадлежащего Украине, ее организациям и гражданам, было заслушано «заявление Гетмана об отправке им германскому послу письма, подтверждающего необходимость присоединения Крымского полуострова к Украине». Принятое решение гласило: «Всецело присоединяясь к высказанному Гетманом принципиальному взгляду, поручить отдельным министрам разработать данные, могущие служить подтверждением необходимости с точки зрения экономической [присоединения] Крыма к Украине».
Как видно, об этнографическом принципе речь уже не шла. На передний план выдвигался экономический аргумент, под которым, скорее всего, подразумевалась территориальная сопряженность и удобства (выгоды) обоюдной или совместной хозяйственной деятельности, приводимой в результате к единому, а именно — украинскому знаменателю.
Первые гетманские официальные дипломатические документы испытывали на себе недостаток профессионального опыта. Так, в упомянутом письме П. П. Скоропадского (оно датировано 10 мая) с прямолинейностью военного в первом же абзаце заявлялось: «Особое значение для возрождения Украины заключается в деле установления ее границ, особенно южной и таким образом овладения Крымом». И далее, не скрывая истинных намерений, не прикрывая их каким-либо дипломатическим флером, гетман разъяснял: «Присоединение Крыма имело бы то значение для Украинской Державы, что она была бы обеспечена продуктами первой необходимости, как соль, табак, вино и садовые плоды. Одного лишь табака получала Украина с Крыма ежегодно для переработки на сто миллионов рублей. Владение Крымом позволило бы также сохранить в Украине много денег, организовав новые и отстроив старые курорты. Кроме того, владея Южным берегом Крыма, Украина получила бы такие природные порты, как Севастополь и Феодосия (в оригинале — Теодосия. — В. С.). Без Крыма Украина была бы от Черного моря отделена, ибо она могла бы рассчитывать только одним портом в Николаеве, ибо Одесса давно уже перегружена. Таким образом, Украина без Крыма стать сильным государством не могла бы и особенно с экономической стороны была бы несильной. Так натурально отрезанная от моря должна бы Украина обязательно увеличивать стремление захвата этого морского побережья, а вместе с тем появились бы и обостренные отношения с тем государством, которому было бы отдано управление Крымом».
Из предложенных логических аргументов выдвигалось, по существу, два. Во-первых, Германия должна быть заинтересована в могущественной Украине как надежнейшем союзнике и потому должна с пониманием относиться к потребностям гетманского режима. И во-вторых, лидер Украинской Державы, опять-таки без всякого вуалирования, буквально раболепно упрашивал оккупационные власти решить поставленные вопросы в свою пользу. Примером дипломатических доказательств во втором аспекте может служить хотя бы такой пассаж документа: «С вопросом присоединения Крыма тесно связан вопрос о Черноморском флоте. С военной точки зрения не имеет этот флот никакой ценности для Германии через устаревший его тип, для Украины же лишение этого флота было бы болезненным ударом, который бы поразил чувства национальной гордости целого Украинского народа. Я считаю, что в этом вопросе, как и в деле создания украинской армии, интересы Украинской Державы отвечают намерениям и целям Немецкого Государства». То есть, чтобы не унизить национальной гордости украинцев, им можно было «сбросить с барского плеча» Германии вовсе непригодную для нее самой «вещь». Примечательно и другое — П. Скоропадский принял условия своего восшествия на престол, одним из которых было нежелание оккупантов на создание боеспособной украинской армии. Как же можно было апеллировать к подобному аргументу?
Однако вес аргументов, точнее забота о их выверенности и весе были явно несильной стороной осуществляемого демарша. Так, не очень убедительно «пугая» Германию возможными осложнениями во взаимоотношениях с Крымом, гетман делал ударение на статистических данных: «… Было бы с этнографической стороны неоправданным основание планируемого (в тексте на украинском языке, очевидно, ошибочно — «планової», т. е «плановой». — В. С.) татарского государства, ибо татары составляют не более 19 % крымского населения». Естественно, процент украинцев вовсе не упоминался, а в последующих дипломатических документах внешнеполитическому ведомству Украинской Державы довелось исправлять допущенную оплошность (а может быть — и сознательное занижение показателя почти в два раза), уточняя, что удельный вес крымско-татарского населения на полуострове составляет 32–33 %.
Как бы там ни было, очевидно, стоит согласиться с исследователями, считающими, что в данном случае речь шла едва ли не о первом «историческом прецеденте украинских претензий к Крыму». А если снять с формулы «осторожно — дипломатический» налет, то точнее это была хронологически первая реальная попытка присоединения Крыма к Украине. Остается при этом вопрос о степени доказательности примененного принципа, наименованного «территориально-государственным».
Интересно? Читайте книгу целиком
16 мая 1918 г. в МЗС под председательством временно исполняющего обязанности министра иностранных дел Н. П. Василенко состоялось специальное совещание по крымскому вопросу. Оно проходило за закрытыми дверями, что позволяло присутствующим не заботиться о дипломатическом этикете, прямо и недвусмысленно высказываясь по существу обсуждаемого предмета. Так, госсекретарь И. А. Кистяковский жестко заявил: «Без Крыма Украина будет отброшена на восток и север в объятии Москвы… Без Бессарабии и Холмщины организм может существовать, но не без Крыма. Самостоятельность в таком случае иллюзорная. Относительно народностей, населяющих Крым, принцип самоопределения наций должен иметь разумные границы». Высококвалифицированный, опытный юрист не считал присоединение Крыма к Украине аннексией, поскольку украинская государственность находилась в стадии становления и высказался против федеративной связи с полуостровом, ибо в сложившихся обстоятельствах это означало бы фактический отказ от Крыма.
Д. И. Дорошенко считал, что Украина никак не может отказаться от идеи присоединения Крыма, ибо с точки зрения политических причин не хотела «иметь под рукой какой-то Пьемонт для будущей единой — неделимой России, стратегических — не могла оставить в чужих руках Севастополь, как базу для украинского флота и ключ к господству на Черном море, наконец были причины чисто этнографические — высокий процент украинского населения в Крыму. Уже не упоминаю о тесных экономических взаимоотношениях Крыма с Украиной, без продуктов которой он не мог выжить».
Однако подлинные политические хозяева на полуострове — оккупанты, не спешили реагировать на дипломатические демарши украинской стороны. Буквально, что называется «на ходу» германскими властями была «изобретена» версия, согласно которой вступление в Крым было вынужденной мерой, ответом на нападение Черноморского флота на немецкие части. Ее озвучил в Москве посол Германии В. фон. Мирбах, не гнушаясь циничной ложью, заявивший: «Императорское правительство считает себя вынужденным ввиду нападения флота из Севастополя против Херсона и Николаева продвинуть туда войска и занять Севастополь. Что же касается до политической государственной организации, то императорское правительство дает полную силу праву на самоопределение, провозглашенному русским правительством, и предполагает, что вопрос относительно Крыма, который до сих пор принадлежал к Таврической губернии, будет предметом русско-украинского договора».
Если исключить информацию, не имеющую прямого отношения к конфликту между немецкими вооруженными силами и Черноморским флотом, то выходит, что инициатива создания напряжения принадлежала оккупантам, их подлодкам. Впрочем, если бы не было данных провокационных действий, наверняка бы отыскались другие. Конечно, иных сведений в Москве получить не могли. Поэтому, хорошо все взвесив и решив особенно «не копаться в мелочах», направили 8 мая 1918 г. германскому правительству ноту за подписью наркома иностранных дел Г. В. Чичерина. В ней говорилось: «… До сих пор от германского правительства не поступало заявлений о враждебных действиях со стороны нашего Черноморского флота, находящегося в Севастополе. …Германское правительство заявило лишь о враждебных действиях отдельных судов, отделившихся от нашего Черноморского флота, за которые последний не мог бы нести ответственности.
Захват германскими военными силами русского Черноморского флота путем наступления через Крым на Севастополь находится в самом резком противоречии с Брест-Литовским договором… Занятие же Крыма противоречит заявлению самого германского правительства, сделанному в радиограмме от 26 марта о том, что в состав Украины должна входить Таврическая губерния, но без Крыма».
В телеграмме от 3 мая граф В. Мирбах сообщал Г. В. Чичерину: «Я, по поручению, имею честь ответить русскому правительству, что Германское Правительство не намерено навязывать Крыму отдельную форму правления. Императорское Правительство дает полную силу и право на самоопределение, провозглашенное русским правительством». Все это, разумеется, являлось лишь благовидным прикрытием того, что происходило в Крыму на самом деле. Всю фальшь подобных заявлений понимали и оценивали даже ближайшие союзники немцев — австрийцы. Командующий Восточной Австро-Венгерской армией генерал А. Краус 13 июня 1918 г. писал цесарскому министру иностранных дел графу С. Буриану: «Германия преследует на Украине определенную хозяйственно-политическую цель. Она хочет… навсегда закрепить за собой самый безопасный путь на Месопотамию и Аравию, через Баку и Персию. Эта возможность особенно заманчива для германцев сейчас, когда они оккупировали Украину.
Путь на Восток идет через Киев, Екатеринослав и Севастополь, откуда начинается морское сообщение на Батум и Трапезунд. По моему мнению, германцы для этой цели намерены оставить за собой Крым, как свою колонию или в какой-либо иной форме. Они никогда уже не выпустят из своих рук ценного Крымского полуострова».
Безусловно, немцы движимы были и вполне простыми, прагматичными интересами. Фельдмаршал П. Гинденбург, будущий рейхс-президент Веймарской республики, писал весьма откровенно, что западные союзники хотели «выжать» из Брестских соглашений: «Русская военная сила вышла из войны. Большие территории страны и целые народности были оторваны от русского тела. Образовалась большая трещина между Великороссией и Украиной. Выделение по мирному договору окраинных государств было для меня военным успехом».
Продолжая размышлять над сущностью военной акции в Украине, кайзеровский маршал отмечал: «Мы должны были вступить в эту страну, чтобы упорядочить ее политические отношения. Только тогда, когда это удалось, у нас явилась перспектива добывать на Украине предметы необходимости прежде всего для Австро-Венгрии, затем и для нашей Родины, кроме того и сырье для военной промышленности и военных потребностей в нашей армии. Политическая точка зрения в этом предприятии не играла никакой роли для нашего командования».
Это хорошо понимали и оценивали в Москве. Еще 27 апреля «Известия» совершенно определенно писали: «Что же касается Крыма, то здесь немецкое правительство не пробовало даже найти какое-нибудь оправдание для своих действий. На Крым, который даже в Украинском универсале признается русским, направлены теперь захватные вожделения немцев, преследующих одну цель. Русский Черноморский флот, господствующий на Черном море, должен быть уничтожен, не знаем в пользу ли Украины, или турецкого султана, но другой цели, кроме уничтожения русского Черноморского флота, не может преследовать германская армия в Крыму…».
«Железную хватку» немцев хорошо ощущал даже гетман П. П. Скоропадский. В своих воспоминаниях он, в частности, обращал внимание на то, как вели себя оккупанты относительно Черноморского флота. Они элементарно вели «политику захвата и, скажу, захвата самого решительного. С кораблей все вывозилось, некоторые суда уводились в Босфор, в портах все ценное ими утилизировалось… Вообще, все время приходилось шаг за шагом отвоевывать морское добро… Неопределенное положение с флотом еще усугублялось неизвестностью о том, что будет с Крымом и Севастополем, т. е. отойдут ли они к Украине или, по крайней мере, в среду ее влияния. Без разрешения этого вопроса нельзя было разрешить и окончательный вопрос о роде нужного нам флота».
Конечно же, затронутые вопросы не могли не волновать главу Украинской Державы. Беспокоила его и ситуация на полуострове в целом. «Крым должен принадлежать Украине, на каких условиях, это безразлично, будет ли это полное слияние или широкая автономия, последнее должно зависеть от желания самих крымцев, но нам надо быть вполне обеспеченными от враждебных действий со стороны Крыма. В смысле же экономическом Крым не может существовать без нас. Я решительно настаивал перед немцами о передаче Крыма на каких угодно условиях, конечно, принимая во внимание все экономические, национальные и религиозные интересы народонаселения. Немцы колебались, я настаивал самым решительным образом».
Действительно, оккупанты некоторое время искали в Крыму приемлемый вариант решения вопроса об управлении Крымом. Представляется целесообразным согласиться с мнением специалистов, считающих, что одним из определяющих факторов в данном случае была относительная слабость самой Германии, переживавшей фазу кризиса и не способной позволить себе иметь в Крыму достаточно многочисленный контингент войск, который бы гарантировал становление на полуострове своей неограниченной (диктаторской) власти.
В результате немцы пришли к выводу, что удобнее, выгоднее, в известном смысле даже безопаснее реализовать собственные замыслы с помощью послушного марионеточного органа власти, сформированного из представителей местных политических сил. При этом они внимательно присматривались к поведению возможных претендентов. Так, они деликатно дистанцировались от прямых призывов сравнительно не очень многочисленных немецких колонистов «распространить германскую власть на Крым». Не во всем они доверяли и татарским лидерам, их Курултаю и партии Милли-Фирка, до этого активно пропагандировавших пантюркистские идеи, но довольно быстро «охладевших» к планам протектората Турции над Крымом и переметнувшихся в прогерманский лагерь, всячески старавшихся (не исключая раболепского лакейства) заслужить доверие Германии и при ее помощи возродить в Крыму татарское ханство. От имени Курултая в официальном послании Вильгельму Второму, «гений» которого они возносили «до небес», клялись в верности Германии, выпрашивая у кайзера преобразования Крыма в «независимое, нейтральное ханство, опирающееся на германо-турецкую политику» и просили об «образовании татарского правительства в Крыму с целью совершенного освобождения Крыма от политического господства русских». Немалой своей исторической заслугой крымско-татарские политики считали кровавую расправу над руководителями Советской республики Таврида, осуществленную в ответ на «красный террор» (детали вооруженной борьбы за власть не являются предметом рассмотрения в данном материале).
Министр внутренних дел Украинской Державы, И. А. Кистяковский, не утруждая себя поиском дипломатической терминологии, безо всяких обиняков заявлял крымским деятелям: «Мы заставим Крым присоединиться к Украине. Мы примем еще целый ряд мер, чтобы сделать вас более покорными. А если вы потом будете агитировать в духе российской ориентации, то мы вас будем вешать».