Вся прошлая неделя у меня была переполнена диалогами с коллегами и друзьями – где смысл прошивал красной нитью «за Россию – не чокаясь и пора в «пампасы». Но я имею Вам кое-что сказать по этому поводу J (с)
В одной из самых трогательных еврейских песен, да что там, в самой невыносимо трогательной из них, в «А идише мамэ», есть такие строки:
Ой, вер из хот фарлойрн, дер вайс шойн вос их мэйн.
Тот, кто потерял, тот знает, что я имею ввиду.
В этих простых словах – вся невозвратность и неделимость потери, вся невозможность её разделить.
Жизнь состоит из потерь, а жизнь эмигранта – по своему определению, во сто крат.
Эмиграция всегда начинается с потери. С потери веры в свою страну, затем потери этой страны в самом сердечном смысле – потери присутствия в твоей жизни тех, кто знал, где твоя школа и где живет твоя бабушка, тех, кто впервые не узнал тебя, после того, как ты вырос за лето; ты теряешь их, и они, которые знали твои детство и юность, теряют тебя, который знал их.
Те шестеренки, которые крутились вместе с тобой, отсаются на перроне, а твой поезд уходит. И в другой стране ты будешь искать им замену, а они тоже будут искать замену тебе – искать другую шестеренку, которая цепляла бы так, как ты.
И ты найдешь, и они найдут. Такова жизнь, она полна открытий. И в новой стране ты будешь её строить новую, только она будет без детства и без юности, потому что их ты оставила там, на перроне, в аэропорту, в опустевшей квартире. В городе, который и называется теперь по-другому, в стране, в которой всё изменилось и всё осталось по-прежнему.
Но всё это нестрашно. Ты будешь строить новую жизнь в новой стране, ведь ты за этим и приехала, правда? У тебя будут учеба, работа, друзья и любимые. У тебя появится дом и ребенок. Задушевные друзья. Бывшие любимые. Бывший дом. Любимая работа и новый дом. И все улицы будут знакомы.
Но ты будешь вспоминать. Будешь вспоминать друзей, задушевных и тех, кто не успели ими стать, тех, кого любила и в кого влюблялась до оскомины. И однажды, ноябрьскими сумерками на берегу реки с чужеземным названием, вдруг произойдёт странная вещь: ты будешь точно помнить как ты любила всех этих людей, но неожиданно поймешь, что не можешь с точностью вспомнить как они любили тебя. Тебе это покажется странным, и ты пойдешь вдоль реки, вслед за серыми и холодными, как сталь волнами, и не сразу поймешь, что это не странно, это страшно – страшно задавать себе вопрос, любили ли тебя.
Иногда ты будешь смотреть в зеркало и задавать себе вопрос: кто я? Кто я, кто я…
Разумеется, поговори я с психологом, он мог бы мне обЪяснить, почему я помню свои чувства, свою любовь и свою нежность, а чужих не помню. Возможно, это нормально, не помнить, а возможно, и нет, возможно, это просто нелицеприятно, например, говорит о моем эгоцентризме, и на самом деле мне легче было бы не знать, почему я не помню. Невольно вспоминается диалог с моим гинекологом.
Он: «У Вас абсолютно невообразимое количество инфантильных яйцеклеток.»
Я: «Я знаю, что мы говорим о моих детородных органах, но поверьте, Вы только что с удивительной точностью описали мои мысли.»
Как бы то ни было, постепенно всё прошлое превращается в сон – любови, дружбы, обиды, расставания, радости и глупости. Всё становится призрачным, словно мираж в пустыне. Потому, что ты и есть в пустыне – в прошлом, в котором, кроме тебя, никого нет.
И одним солнечным днем минует куча лет. И ты встретишь драгоценного друга своего детства, и он положит свою руку на твою, назовет тебя по имени своим давно забытым, низким, рокочущим голосом, и всё, всё вернется в одночасье, с силой и интенсивностью всех детских чувств, которые молчали долгие годы.
Мы сидим на залитой солнцем терассе московского кафе, окруженные новой реальностью, и нам опять по семь лет. И прошлое – уже не пустыня, оно снова шумит и движется, как река, как людской поток на проспекте Ворошиловский.
Я помню абсолютно неожиданные вещи. Я, которая умудряется забыть даты рождения свои, ребенка, мужа…
Он снова кладет свою мягкую руку на мою и меня вновь окатывает волной тепла, и мы снова такие дети, мои друзья снова рядом, и прошлого еще слишком мало, а будущего еще так много.
«Я сейчас заплачу,» говорит он.
«Я сейчас заплачу,» говорю я.