23 февраля я взял интервью у Александра Демидова - одного из основателей популярного театра «Квартет И». Поговорили о театре, музыке, поэзии и... безответственности.
- По поводу спектакля «Один день из смерти Вадика Беляева». Там ваш персонаж отличается от того, что мы привыкли видеть на экране. Естественно, резонный вопрос: что в этого персонажа вы привнесли от себя, а что было придумано авторами?
- Во-первых, мне очень интересно даже, чем он отличается, самому, потому что это был один из самых лёгких спектаклей в моей жизни – я практически не искал никакого зерна роли, не входил в образ.
Обычно, если ты играешь доктора, значит какие-то повадки должны быть, какие-то… У нас там были изначально какие-то разговоры с пациентами. Мы их убрали, потому что они были, как нам показалось, не очень смешные. И я ничего особого не придумывал, не искал, по большому счёту играя самого себя.
Таким же образом я, наверное, мог быть и писателем, как Лёша, мог быть и продюсером, как Слава. Кстати, и у того, и у другого (у Лёши в меньшей степени) тоже мало прослеживается какая-то линия. Слава про то, что он продюсер, упоминает пару раз. Про меня тоже: ой, врач там, вот там тромб, я ему говорил – лечись. А дальше в основном это как бы те же самые разговоры, то есть продолжение темы, благодаря которой мы стали популярными и которая так попала в сердца публики. Мы рассказываем, мы вспоминаем, мы иногда жестоки в своих воспоминаниях, иногда эти воспоминания трогательные.
Есть такой Антон Чернин, раньше работал, может, и сейчас работает на «Нашем радио». Он написал, что все персонажи одинаковые, мол, если на сцене доктор, значит, должны быть какие-то обязательно характерные черты для этого амплуа.
А по-моему, мы все разные. Там ректор ГИТИСа написал, что он на последнем монологе плакал. Поэтому сколько людей, столько мнений. В кого-то попало, в кого-то не попало, для кого-то я, ничего не играющий, получаю комплимент от каких-то своих знакомых или незнакомых людей, что у меня какой-то интересный образ.
В этом, собственно, и состоит суть творчества. Я ещё просто подчеркну, что я лёгкий артист. Я быстро вхожу, хапаю, и мне, к счастью, для работы, а к несчастью – для того персонажа, есть что подложить, какую-нибудь боль или там какую-нибудь мысль, или какое-нибудь лицо.
- Это жизненный опыт?
- Да, жизненный опыт, причём чаще встречается печальный.
- Либо счастье, либо опыт?
- Да. Счастье – очень редко бывает. Умер папа, которому ты хочешь позвонить. Меня мама воспитывала (я не люблю слово «мачеха») с семи лет в другой семье. Я потерял, а мне надо было играть на сцене в Одессе. Надо прыгать, играть, а у тебя такое… Потом всё равно это остаётся в душе, потому что я впечатлительный, как любой творческий человек. Твои глаза уже наполнены сами по себе и болью, и… Не знаю, может быть, чем-то таким, что может говорить о том, что ты интересный персонаж.
Мне кажется, судя по публике… Недавно был дядя Володя Снегирёв, человек, прошедший все «горячие точки», он был главным редактором «Собеседника» и в «Комсомолке» работал, семьдесят четыре года. Он говорит: «На одном дыхании». Как, говорит, вы так пишете? Я говорю: вот, драматурги в лучших традициях Антона Павловича Чехова и Михаила Михайловича Жванецкого. Вот за тот период, который они (Леонид Барац и Ростислав Хаит, Сергей Петрейков – прим.ред.) прошли так же, как я, они отработали мастерство очень серьёзно. И там, я ещё раз говорю, в лучшем случае нотки и Михаила Михайловича, и Фёдора Михайловича, и Антона Павловича.
- Когда драматурги писали эту историю, этих персонажей, они писали врача конкретно под вас или они писали просто историю, а потом вы сели, вместе почитали и поняли, кто из вас кто?
- Ну, они сначала писали персонажей, а потом их как-то взяли и распределили. Сначала вообще-то, по-моему, я должен был быть писателем, а Лёша – врачом.
- Я хотел тоже спросить. Вы же много пишете стихов и песен.
- Да.
- Для меня лично было бы намного привычнее, я подписан на вас в Instagram уже несколько лет и с удовольствием читаю то, что вы пишете.
- Спасибо, спасибо. Ну, как-то так вот, они распределили, а я в данном случае как рядовой солдат.
- Как идеальный артист.
- Сказал «да». Репетировать не люблю. Зерно роли искать не люблю. У нас на Бореньке (спектакль «В Бореньке чего-то нет» – прим.ред.)… Боренька мне дался прямо тяжело-тяжело.
- Вы про спектакль или про сериал?
- Про спектакль. Сериал нормально пошёл, потому что разные локации были, и мы не пересекались. Там просто было несколько артистов, не буду их называть, «неквартетных», которые в какой-то момент объединились с вопросом: «А что мы здесь делаем? Что мы здесь играем? Кто мы здесь?». И они так поставили в ступор режиссёра, который действительно подумал: «А что мы здесь? А кто мы здесь? А где мы здесь? А как мы здесь?» И он начал…
Потому что мы в театре репетировали легко. Мизансценический разводный спектакль, а дальше раскладываем текст, и он потом постепенно путём каких-то сокращений, изменений, импровизаций набирает, набирает, набирает, как такой комок, снежная такая баба. А вот тут: «Что мы играем?..» Станиславские и Немировичи-Данченко, Чеховы Антоны, Вахтанговы… Господи, ребята… Говорил наш мастер всегда: «Безответственней!»
И причём в этом заключался двойной смысл. Безответственность – с одной стороны, не наплевательски, мол, вышел и сыграл как хотел, а безответственней – значит, легче. А, соответственно, раз легче, то вот в этой безответственности и есть твоя свобода.
Свобода выражения персонажа. Конечно, потому что ты не выходишь с этим каким-то грузом. Пусть он будет в глазах, внутри, как угодно, в фразе, в подаче. Побезответственней. Всегда, с первого курса – побезответственней.
- Ещё одна тема, которая была в «Один день из смерти», – тема очень жестокого розыгрыша. Вот сейчас стали, к сожалению, очень популярны так называемые пранки, прямо действительно очень жёсткие, жестокие порой розыгрыши.
- Да, жестокие розыгрыши, безусловно.
- Вот ваше отношение. Может быть, вас разыгрывали, вы разыгрывали? Если бы вас разыграли, как бы вы отреагировали?
- Ну, вообще я сейчас несоциальный человек, то есть я не люблю уже давно, как раньше, в нулевые там, ходить в эти компании модные, где что-то употребляют, говорят о высоком. Я из них выпал, собственно говоря, и все они развалились сами по себе. Поэтому у меня мало людей, которые могут меня разыграть. А то количество людей, которые рядом, это близкие друзья, которые даже уже не друзья, а как моя жена правильно сказала, «пять пальцев», без каждого из которых – попробуй пойми, какой главный, и без этого нельзя, и этот важней, и этот, и этот… Они побаиваются меня разыгрывать, зная моя непростой характер.
- А вы их?
- Да и я их тоже. Что трогать? Я сейчас был в больнице, меня там так мурыжили, у меня и так настроение после COVID отвратительное, гнилое, тут мне ещё: «Зайдите в этот кабинет, подождите в этом кабинете». «А почему сразу в этот не зайти?» А пока там будут описывать, пойти в этот…
Поэтому… Сегодня был прекрасный розыгрыш. Я потратил полтора часа на беганье по кабинетам.
- Как Семён Фарада?
- Да, «кто так строит?» Поэтому розыгрыши остались в молодости. Сейчас ты стремишься скорее к какому-то консервативному спокойствию, и задача моя давно уже – сохранить вот этот свой мир. В данный момент это я, моя жена и мой кот. И если в него войдёт ещё… Есть там, понятно, тёща, тесть, есть у меня ещё две сестры в Рязани, двойняшки. Если они войдут в этой мой мир такого близкого, семейного очага, моей крепости, то и слава Богу.
А такие неприятные розыгрыши… Ну, в последнее время их не было.
- Хорошо, давайте немного в сторону. К вам конкретно. Вы регулярно проводили 23 февраля (кстати, с праздником вас)…
- Спасибо, и вас так же.
- Вы регулярно проводили музыкальные фестивали.
- Три года подряд. Тогда было ещё «Радио Сити», потом он переформатировался в Александровский сад, куда я приглашал и Макаревича, и Ардову, и Кортнева, и Гришаеву, кто только не был. Проводил, да, такие фестивали «День защитников хорошей музыки», но они что-то как-то так особо… Должны были поддерживаться, видимо, какими-то СМИ, как-то я их недотянул. К ним можно вернуться.
Я сейчас, кстати, возвращаюсь в большую музыку, написал некий гимн молодёжи, той самой, которую любой взрослый человек, уже не так понимает. И там у меня есть фраза: «Как мне пробиться сквозь эти лица бездарей прущих, сладко поющих, в модном прикиде и при ковиде, заполонивших собой свет». Вот свет, свет, и, в общем, там Бузовой бред и Моргенштерна монет, что-то вот такое.
Я хочу её с «Бобрами» (музыкальная группа – прим.ред.) сейчас начать записывать. Я с ними уже договорился. Просто болезнь выбила меня, сейчас я вернусь в ряды здоровых людей.
И хочу это записать, опять-таки не рассчитывая на какое-то большое количество подписчиков, но, тем не менее, у меня в своё время, когда я записал три альбома, я думал: «Ну всё, сейчас музыка, музыка, музыка…». Я даже поездил по стране с гастролями, и у меня было два коллектива, и как-то смотрю – не очень она идёт. Потом подумал: «Ну ничего страшного, я зарабатываю по зрителю порой, который говорит: «А я знаю», я говорю: «Ну и хорошо». У меня есть успех «Квартета И» такой широкий, фильмы крутят каждый день, не нужно ходить на всякие «Детектор лжи», «Звёзды сошлись» и так далее, куда постоянно зовут. Поэтому мы в этом случае как раз счастливые люди.
- А вот вы сказали: «Квартет И», популярность… А вот помните момент, когда вы стали известным?
- После, наверное, вторых «Мужчин».
- После вторых? Первые же уже разошлись на цитаты.
- Ну, они разошлись, но вы знаете, когда «День выборов», «День радио» выпустили, все думали, что «Квартет И» – что-то «Несчастный случай» выпустил, там бегают какие-то артисты. И только потом постепенно стали люди понимать, что это, оказывается, коллектив, «Квартет И», который это всё написал. Потом, когда была экранизация «Дня выборов», он вообще плохо прошёл. Но этот фильм дошёл только через несколько лет на дисках до зрителя и уже потом стал популярным-популярным, что его даже там втихаря говорили… «Белое солнце пустыни» космонавты смотрят и разговор о мужчинах. Это было очень приятно.
Так вот, популярность наступила после вторых… Ну, такая уже прям популярность, когда стали узнавать. Потому что первые, понятно, ажиотаж, он самый лёгкий, он самый первый, он разошёлся на цитаты, но популярность доходила постепенно. Когда мы вторых выпустили, на них уже все побежали, и мы зафиксировались на популярности до сегодняшнего момента.
- Я не задал вопрос про конкретно вашу музыку. Вы пишете песни, вы пишете стихи. А не было желания или разговоров с коллегами превратить всё это либо в поэтический спектакль или в мюзикл? В общем, дать этому какое-то ещё альтернативное решение.
- Я думаю, ребята понимают, что это не будет иметь какого-то успеха по одной простой причине – я заложник своего имиджа. Мне буквально недавно предлагают рекламу какую-то записать, я записываю, говорят: «А что Саша такой серьёзный?» То есть у них я опять Саша из первых «Мужиков», они не понимают, что уже двадцать лет прошло. Что Саше уже полтинник. Я иногда сижу, читаю письмо Дедушке Морозу и говорю: «Ну, во-первых, мне уже пятьдесят лет. Да какие пятьдесят лет – пятьдесят один год… Ужас какой-то». Поэтому я не думаю, что этот поэтический спектакль будет иметь какой-то успех именно. Я делаю творческие вечера, у меня есть отдельный директор. Туда приходят люди и всё равно: «А вы пишете?» То есть они меня открывают. Ну, открывают – и хорошо. Открыли в пятьдесят лет, в сорок восемь. Тоже приятно. Для них радость какая-то.
А потом опять-таки, как человек с рязанским лицом, грубо говоря, простым таким… Очень сложно представить, что этот человек может написать какое-нибудь серьёзное, глубокое стихотворение. Или, например, то, что я дважды «Писатель года» по версии Союза писателей. И там же в первый раз было вообще три статуэтки, третье место, второе… Там разные номинации, «Юмор года», «Писатель года», «Лирика»… У меня номинация «Лирика», первое место. Я вот с такими шарами.
И причём это не потому, что они узнали, что я Демидов. Там Демидовых, по-моему, восемнадцать человек. И нашли, и отобрали, там целая комиссия сидит. А потом вдруг мне дают за мемуары, у меня есть письмо Шукшину, а там было вообще по одной статуэтке. Это прямо вообще было круто.
И вот мне ни одной награды за мою профессию основную, актёрскую, киношную, Союз писателей меня два раза отметил. У меня эти две статуэтки дома стоят.
- Ну, за актёрскую игру у вас награда – любовь зрителей.
- Да, согласен.
- А вот вы сейчас сказали, что вы заложник образа. Но ведь вы ещё, как говорится, мужчина в самом расцвете сил. Вон Вуди Аллен, Клинт Иствуд, Роберт Де Ниро, Аль Пачино – им по восемьдесят-девяносто лет, до сих пор снимаются и снимают.
- И в этом случае дай бог, чтобы у меня сохранялась актёрская и просто человеческая память, тогда можно работать актёром хоть до восьмидесяти, хоть до скольких угодно. Но я ещё раз говорю: если говорить про образ, то зритель скорее подумает, что Слава, наверное, может писать стихи или песни или там Камиль, более серьёзный, старший, или Лёша, нежели я. Образ – он же вряд ли изменится. Может, я так… Может, морщин станет больше или какой-то боли в глазах, хотя у меня никогда особо глаза радостными не были.
- Хорошо, я перефразирую: вы же наверняка думали на тему, кого бы вы хотели сыграть. Отойдём сейчас в сторону от того, что у вас есть уже сложившийся образ.
- Я бы с удовольствием сыграл в каком-нибудь военном фильме. И не потому, что сейчас эта тема патриотизма очень муссируется и, так сказать, педалируется. Я бы сыграл какого-нибудь там комбата, какого-нибудь там разведчика или просто солдата. Вот все эти примеры фильмов великих – «Они сражались за родину», где и Никулин играет, и Бондарчук, совершенно разные персонажи и типажи. Или там тот же Шукшин или Бурков.
- Через пять минут уже забываешь, что они комики.
- Да. Это для меня вышка. Я бы хотел так… Не приблизиться, но хотя бы как-то попробовать себя в этом. Потом у меня есть два проекта. Один никулинский, но там сложно зацепиться, он слишком положительный персонаж. А надо же всегда не просто, а как «Спасибо, что живой», «Легенда № 17», чтобы какое-то было противостояние. Меня порадовал в последний раз фильм, «Владивосток» называется. Там просто сценарист и парень, который рассказывает ему историю своей жизни, историю своего друга. И тот в финале говорит: «Ну ни фига себе, это слишком сложновато. Надо как-то попроще».
Ещё у меня есть, открою тайну… Я работаю над проектом «Кобзон» и сыграю Кобзона.
- Телевизионный, киношный?
- Киношный. Я могу его сыграть, и здесь не надо делать этих масок. Здесь надо сыграть человека, у которого как раз разброс этой разноплановости личности и того, в чём он участвовал, – Чернобыль, Афган, «Норд-Ост»… Там есть за что зацепиться, главное – придумать хороший сценарий. А так – военную роль бы сыграл с удовольствием.
- Я понял. Так, а вот смотрите: вот «Квартет И», всё то, что мы о вас знаем, – это, с одной стороны, размышления о жизни, с другой, – огромное количество юмора, причём юмора совершенно потрясающего. Есть другая форма юмора, а именно жанр пародии. Я сейчас не говорю про пародирование известных личностей, я сейчас скорее говорю о таком почти забытом жанре пародии, яркие примеры которого – это «Голый пистолет», это «Аэроплан», «Горячие головы». Вот было бы вам интересно немножечко сменить амплуа и в ту сторону посмотреть?
- Конечно, с удовольствием. Я вообще хочу выйти за рамки квартетных полуфильмов, потому что все фильмы, в которых снялся, которые стали популярными и принесли популярность. Мне хочется сняться где-то на стороне, доказав, что ты можешь ещё что-то. Себе, зрителю, я не знаю. Там нормальные амбиции нормального творческого человека.
- Так, у нас пять минут осталось, я отслеживаю. Ещё такой вопрос тогда: какое-то время было и в нашей стране, и во всём мире, когда была популярной точка зрения «После нас хоть потоп». И хапали, и хватали, говорили «на наш век хватит» и так далее. А сейчас всё более популярной становится так называемая концепция устойчивого развития, то есть это, чтобы не только мне хватило, но и детям. Если мне не нужно сто, а хватит пятидесяти, то я лучше ещё пятьдесят отложу.
- Я за такую концепцию. Мои дети и так живут уже в такой более свободной стране, они знают, кто такой Владимир Ильич Ленин, своему сыну мне приходилось долго вдалбливать, что такое Великая Отечественная война.
Я никогда не жил так, чтобы после меня хоть потоп. И сейчас не живу так. И сейчас я рад, что очень модной стала благотворительность, что очень модным стало образование фондов. Я уж не знаю, насколько каждый из них честен и как он себя ведёт на самом деле, но я верю, что добро как-то поможет…
Другой разговор, что меня убивает, когда я слушаю отчёты представителей власти: «Вот мы потратили триста шестьдесят миллионов вот на это, вот на это, вот на это…» А дальше включаешь просто канал любой, и там мальчику такому-то требуется пересадка мозга, на которую нужно несколько миллионов. Я думаю: «Блин, ёпрст, куда это всё потратили? Вот переведите парню. Почему государство, которое отчитывается и рассказывает, сколько денег оно куда-то вбухало, потом я вижу на каждом из каналов: «Помогите мальчику, помогите девочке…», и суммы там астрономические. Я понимаю, что каждый по рублику, и там как-то, может быть, и нагребётся. Но я порой не могу это видеть. Потому что ты видишь сразу эту маму, у которой текут слёзы, и она говорит: «Пожалуйста…» То есть это меня страшно пугает. Мы же не отсталая страна какого-то там третьего мира.
Олег Тиньков, который создал… Я читал про него. У него же был рак крови. Он долго болел очень. И он плакал в интервью каком-то, говорил: я живу благодаря какой-то германской бабушке, которая дала мне свой мозг. А вот у нас донорство, я не знаю, на нашу многомиллионную страну, четыреста тысяч людей, которые сдают часть мозга, а в Германии – сорок миллионов. То есть представляете, да?
- Соотношение.
- Соотношение какое. И там это вошло в то, о чём вы сейчас говорите. Там это естественно. Ты вырос, ты заработал, ты нормально относительно живёшь, теперь ты, пожалуйста, поделись частью вот этого своего всего с кем-то, у кого этого не хватает. И это естественный процесс, который не вызывает ни у кого: «О Господи, я герой, я пошёл, что-то сдал, я помог, посмотрите, это я, я, я!» Совершенно естественно.
- У них это норма.
- Норма, да. Хотелось бы, чтобы это и у нас было тоже нормой.
- Так. Ну, и осталась одна минута. Можете обратиться к моим читателям, что-нибудь им сказать, пожелать, напутствие какое-то.
- Ой… Что я могу вам пожелать? Я не хочу, чтобы звучали выстрелы, чтобы была война. Чтобы было мирное небо, чтобы люди были добрее друг к другу. Если этой доброты у них не хватает, чтобы они как-то пытались её найти у близких. Да Господи, животное порой добрее, чем человек, это ещё Уильям Сомерсет Моэм сказал. Поэтому доброты, крепкого здоровья и хорошего настроения. Позитива. Меня всегда ирония спасала. Ирония над собой в любых, особенно тяжёлых, ситуациях. Когда всё так плохо, раз – и из-за чего-нибудь расхохотался, что-нибудь такое смешное вспомнил.
- Это великое искусство – уметь смеяться над самим собой и своими проблемами.
- Да. По крайней мере, желаю либо смеяться, либо научиться смеяться.
Благодарю, что прочитали. Инстаграм Александра Демидова, в котором он публикует свои стихи и песни.
Фото предоставлены пресс-службой театра «Квартет И».
#александр демидов #квартет и #интервью #интервью со звездой