Как только генерал Кауфман выступил из города, стали говорить, что жители замышляют восстание. Но я уже давно с таким полным доверием вращался между туземцами во всякое время дня и ночи, что самая мысль о том, что это может измениться, не умещалась в моем понятии. В это время я ездил за город, по дороге к Шах-Зинде, так называемому летнему дворцу Тамерлана, где писал этюд одной из мечетей с остатками чудесных изразцов, когда-то ее покрывавших.
Так надоели песок, пыль и пыль, которые я видел везде вместо сражений, что я решил уехать из Самарканда с первою оказиею и направиться в путешествие по Коканду, почему и распрощался с генералом Кауфманом. Однако на следующий же день по уходе его объявлено было, что оказия не скоро представится, так как из опасения окружавших город шахри-сябзцев пришлось бы посылать целый отряд прикрытия, а у нас всего-навсего в крепости для защиты стен, тянувшихся на три версты, было 500 человек гарнизона.
Еще через день, рано утром, забежал в каморку, которую я занимал во дворе самаркандского дворца, уральский казак, майор Серов, оставленный заведовать туземным населением.
Он упрашивал не ходить более в город, кишащий будто бы вооруженным народом, уже открыто враждебным нам. Шахрисябзцы-де подходят к городу, надобно ждать бунта и, вероятно, нападения на цитадель.
– Бога ради, не выходите за крепостную стену, – уговаривал он меня, – вас наверное убьют, вы пропадете бесследно, нельзя будет и доискаться, кто именно убил.
Признаюсь, я все-таки и на этот раз не поверил существованию опасности и поехал бы опять в город, если бы не этюд с одного персиянина из нашего афганского отряда, за который только что накануне принялся и который надобно было кончить.
Предсказания относительно подхода неприятеля со стороны ханств сбылись не далее как на следующий же день: выйдя рано утром из моей сакли, я увидел все наше крепостное начальство с биноклями и подзорными трубами в руках на крыше эмирова дворца.
– Что такое?
– А вот посмотрите сюда!
И в бинокль, и без бинокля ясно было видно, что вся возвышенность Чопан-Ата, господствующая над городом, покрыта войсками, очевидно, довольно правильно вооруженными, так как блестели ружья, составленные в козлы. По фронту ездили конные начальники, рассылались гонцы. Некоторые из бывших в нашей группе офицеров выражали уверенность, что будут скоро штурмовать крепость, другие не верили в возможность этого – я был в числе последних. Между говорившими были комендант крепости майор Штемпель, помянутый Серов, а также оставленный, как сказано, в Самарканде, в наказание за злой язык, полковник Назаров, которого я в то время вовсе еще не знал.
В этот день я почти кончил моего афганца, оставалось дописать ноги, но этому не суждено было случиться. К вечеру я пошел, помню, по приглашению сапера Б. посмотреть, как они обрывают вал крепостной стены, обращенной к городу. Перед уходом генерал Кауфман поручил этому офицеру исправить все те места, где старая, ветхая стена, обвалившись, сделала возможным доступ в крепость; но надобно думать, что и инженеры не очень-то верили в возможность серьезной атаки, так как работали вяло и только в виду неприятеля, собравшегося на Чопал-Ата, принялись поживее за работу. Спасибо им и за то, что хоть самый главный пролом к стороне города исправили до начала дела: кабы он остался – чрез полчаса вся цитадель могла бы быть занята.
Только что, на другой день, я сел пить чай, поданный мне моим казаком, собираясь идти дописывать своего афганца, как раздался страшный бесконечный вой: «ур! ур!» – вместе с перестрелкой, все более и более усиливавшейся. Я понял серьезность дела – штурмуют крепость! – схватил мой револьвер и бегом, бегом по направленно выстрелов, к Бухарским воротам! Вижу, Серов, бледный, стоит у ворот занимаемого им дома и нервно крутит ус – обыкновенный жест этого бравого и бывалого казака в затруднительных случаях.
– Вот так штука, вот так штука! – твердит он.
– Что, разве плохо?
– Покамест еще ничего, что дальше будет: у нас, знаете, всего-навсего пятьсот человек гарнизона, а у них, по моим сведениям, свыше двадцати тысяч.
Я побежал дальше. Вот и Бухарские ворота. На площадке над ними солдатики, перебегая в дыму, живо перестреливаются с неприятелем; я вбежал туда и, видя малочисленность наших защитников, взял ружье от первого убитого около меня солдата, наполнил карманы патронами от убитых же и восемь дней оборонял крепость вместе со всеми военными товарищами – и это, кстати сказать, не по какому-либо особенному геройству, а просто потому, что гарнизон наш был уж очень малочислен, так что даже все выздоравливающие из госпиталя, малосильные, были выведены на службу для увеличения числа штыков – тут здоровому человеку оставаться праздным было грешно, просто немыслимо.
При первом же натиске ворота наскоро заперли, так что неприятель отхлынул от стен и, засевши в прилегавших к ней почти вплоть саклях, открыл по нам убийственный огонь; ружья у них, очевидно, были дурные, пули большие, но стрельба очень меткая, на которую к тому же отвечать успешно было трудно, так как производилась она в маленькие амбразуры, пробитые в саклях. У нас таких амбразур не было – приходилось стрелять из-за полуобвалившихся гребней стены, где люди были более или менее на виду, и потеря в них поэтому была порядочная. Вот один солдатик, ловко выбиравший моменты для стрельбы, уложил уже на моих глазах неосторожно показавшегося у сакли узбека, да кроме того, ухитрился еще влепить пулю в одну из амбразур, так ловко, что, очевидно, повредил ружье, а может быть, и нос стрелявшего, потому что огонь оттуда на время вовсе прекратился. Очень потешает солдатика такая удача, он работает с усмешкою, шутит – и вдруг падает как подкошенный: пуля ударила его прямо в лоб; его недострелянные патроны достались мне в наследство. Другого пуля ударила в ребра, он выпустил из рук ружье, схватился за грудь и побежал по площадке вкруговую, крича:
– Ой, братцы, убили, ой, убили! Ой, смерть моя пришла!
– Что ты кричишь-то, сердечный, ты ляг, – говорит ему ближний товарищ, но бедняк ничего уже не слышал, он описал еще круг, пошатнулся, упал навзничь и умер – и его патроны пошли в мой запас.
Скоро пришел майор Альбедиль и принял команду от своего младшего офицера, осмотрел занятую неприятелем позицию, сделал кое-какие распоряжения, но прокомандовал недолго: помнится, я говорил с ним о чем-то, когда он вдруг присел и сказал: «Я ранен». Приняв его на мое плечо, я кликнул солдатика и стащил его сначала вниз, а потом и далее, до перевязки, которая была во дворце эмира, за целую версту от ворот. Альбедиль браво отдал последние приказания, убеждал своих смутившихся солдат держаться крепко, не робеть и затем так ослаб, так беспомощно повис, что у меня не хватило духа сдать его солдатам – пришлось дотащить до квартиры. Дорогою раненый страшно устал, но носилок под руками не оказалось, пришлось идти.
– Чувствую, – говорил он, – что рана смертельна, не жить мне более!
Я уговаривал, конечно, ободрял: рана в мягкую часть ноги, пройдет, заживет, еще танцевать будете! И, действительно, прошла, зажила и Альбедиль даже танцевал; но все-таки проказница-пуля бухарская наделала больше вреда, чем я полагал: не перебила, но задела кость и на многие месяцы, если не на годы, задала страданий и забот.
Сдав Альбедиля доктору, я побежал назад к воротам, где перестрелка и рев снова разгорались. Не доходя немного, влево, у поворота стены, вижу группу солдат: сжавшись в кучку, они нерешительно кричат «ура!» и беспорядочно стреляют по направлению гребня стен, где показываются поминутно головы атакующих.
«Всем нам тут помирать», – угрюмо толкуют солдаты. «О Господи, наказал за грехи! Как живые выйдем? Спасибо Кауфману, крепость не устроил, ушел, нас бросил...»
Я ободрял как мог: «Не стыдно ли так унывать, мы отстоимся, неужели дадимся живые?» Очень пугали солдат какие-то огненные массы вроде греческого огня, которые перебрасывали к нам через стены, – они падали иногда прямо на головы солдат и многих обжигали.
Несколько далее подошел к стене небольшой отрядец солдат с офицером – это был помянутый полковник Назаров, который ввиду беды, стряхнувшейся над крепостью, благоразумно забыл о своем аресте, собрал в госпитале всех слабых своего батальона, бывших в состоянии держать ружье, и явился на самый опасный пункт. К нему бегут солдаты, совсем растерянные.
– Ваше высокоблагородие, врываются, врываются!
– Не бойся, братцы, я с вами, – ответил он с такою уверенностью и спокойствием, что сразу успокоил солдат, очень было упавших духом от этих беспрерывных штурмов, сопровождаемых таким ревом.
С этой минуты мы были неразлучны, за все время нашего восьмидневного сиденья, хорошо памятного в летописях среднеазиатских военных действий.
Снова крики «ур! ур!» все ближе, ближе, и над нами на стенах показались несколько голов из числа штурмующих, готовившихся, очевидно, сойти в крепость. Солдаты, не ожидая команды, дали залп, головы попрятались, и все замолкло, толпа, очевидно, отхлынула от стен, встретив пули там, где она надеялась войти безнаказанно, врасплох. Дело в том, что к этому месту снаружи стены вела тропинка, которую вместе со многими другими не успели обрыть, а с обрушенного гребня по внутренней стороне тоже спускалась дорожка; жители знали все эти неофициальные входы в крепость и водили по ним штурмующих.
Пришлось, оставив здесь часть команды, идти в другую сторону, откуда прибежали к Назарову один за другим несколько запыхавшихся, бледных солдат.
– Там, там врываются, ваше высокоблагородие! – кричали они еще издали.
Мы бросились направо от ворот, где как раз накрыли в небольшом проломе стены нескольких дюжих, загорелых узбеков, работавших над разбором плохонького заграждения из небольших деревин, – эти не дождались не только штыков, но даже и пуль и побежали при одном нашем приближении.