1. Жизнь — органическое образование, способное размножаться, говоря по-учёному — реплицироваться. В результате развития живого организма, то есть одного индивида жизни, одно превращается во многое, то есть множится и увеличивается в экземплярности, а значит увеличивается и в объёме, и в массе. Камни так не могут. У воды так не получается. Воздух на это не способен.
На границе жизни стоят вирусы. Они не имеют клеточной структуры, это органические пружинки и шестерёнки, которые могут размножаться, но лишь как паразиты в клетках хозяина, каковые клетки они преобразуют в фабрики питания и родильные дома для себя самих, пружинок и шестерёнок. Тем не менее теми или иными средствами и способами вирусы можно убить. Не уничтожить как камень, не отравить как воду и не испортить как воздух. А именно убить. То есть прекратить насильственными методами активность вирусов. Из чего следует, что вирусы хотя бы полуживые, а не всецело минеральные.
2. Уже с вирусами, которыми заражается и от которых гибнет раньше времени всё живое, ценность жизни может быть подвергнута сомнению. Природа, получается, так устроена, что (1) полуживое уничтожает вполне живое, а (2) вполне живое и, предположительно, более ценное, чем неживое и полуживое, гибнет от такой мелочи, которая даже одноклеточным не является.
3. А если мы посмотрим, от чего живое гибнет, то обнаружим: от чего оно только ни гибнет! Неживые и даже неорганические вещества, будучи приняты живыми организмами в себя, выступают токсинами для этих незадачливых организмов.
(1) Напейся ртути — и тебе станет нехорошо. Ты ощутишь не только тяжесть в животе. Ты быстро умрёшь.
(2) Акулы и даже умницы дельфины, запутавшись в совершенно неживых — хотя возможно и органических — сетях, гибнут совершенно натурально, смерть их такая же, как и от старости, голода и бедности. Тут даже в себя не надо принимать сети, они снаружи фиксируют живое и приводят его к гибели.
(3) Горный козёл, как ни искусен в скалолазании, лучший, можно сказать, альпинист в мире животных, а и тот время от времени срывается со скалы и гибнет, разбившись оземь в пропасти. Тут даже нет никаких веществ попавших внутрь козла, нет ни сетей, ни цепей, которые не дают ему жить, тут полная свобода, свобода падения. Виноваты притяжение Земли и сэр Исаак Ньютон, открывший закон всемирного тяготения. Вот и Земля, как частный случай, тяготится козлом.
Таким образом, природа показывает ценность для неё живого, которое гибнет от токсинов внутри себя, пут снаружи себя и излишней свободы вообще.
4. Самое пикантное в вопросе о ценности жизни, — и не только в природе, а вообще в мире, — в том, что живое уничтожается живым же. Козлы и жирафы, бегемоты и носороги, веганы и йогины уничтожают растения. Козлов и жирафов, бегемотов и носорогов, веганов и йогинов, суфражисток и феминисток, готтентотов и гугенотов уничтожают хищники.
Из известных самые высокоразвитые живые существа, люди, всеядные хищники, едят растения, едят животных, — как свежеубитых, так и падаль, — ну, и поедом едят людей. Да, люди активно уничтожают не только растения и животных, но и самих себя. Растения люди уничтожают на огородах, в полях и в лесах. Животных — на рыбалке, охоте, в рыбопитомниках и скотобойнях. Себя — в убийствах, казнях, войнах, актах антропофагии (людоедства). Это откровенно и отчётливо показывает, что не только (1) мир не ценит жизнь, но и (2) жизнь не ценит себя, а сверх того — (3) наиболее высоко развитая жизнь, жизнь людей, не ценит (3.1) ни жизнь, иерархически-эволюционно ниже стоящую, (3.2) ни жизнь, иерархически-эволюционно равную ей.
5. Но даже если бы живое не убивало живое, оно не было бы вечно живым. Вечная жизнь только у одноклеточных, если их никто не убивает. В самом деле, когда клетка делится, она не гибнет, а образует две новые клетки, а эти две — новые четыре. И т. д. Многоклеточные же организмы регулируются на клеточном уровне пределом Леонарда Хейфлика, согласно которому число делений клеток многоклеточного организма конечно. Они или не делятся вообще, как нервные клетки, которые только растут и обрастают питающими их глиальными клетками, или делятся ограниченное число раз, до пятидесяти. Дальше стареют, деградируют, погибают и «усваиваются» другими клетками — фагоцитами. «С жульём, допустим, надо бороться. Мы будем просто-таки нещадно бороться с лицами, живущих на, допустим, нетрудовые доходы». У клеток всё так же, как у генерала Семёна Васильевича Сокола-Кружкина. Различие одно: фагоциты борются не с живым жульём, а с жульём мёртвым, чтобы мёртвые клетки не устраивали себе похабно кладбища там, где подохнут.
Иными словами, (1) мир настолько не ценит жизнь, и (2) жизнь настолько не ценит себя саму, что жизнь не длится бесконечно долго, какими бы совершенными живые организмы ни казались себе самим или неживым частям мира, в самой жизни заложено пренебрежение к самой себе, сама жизнь себя не ценит.
6. Но что же такое ценность, о которой выше сказано, что в жизни она чуть ли не пренебрежимо мала и составляет иной раз статистическую погрешность?
Ценность — то, чему должно быть подчинено всё остальное: вторичное и третичное, служебное и утилитарное, объектное и материальное. Ценным если и пользуются как утилитарным, то с опаской как бы не повредить его, например, антикварным стулом или комодом, старинной книгой в кожаном переплёте или кольцом с крупным изумрудом. Иными словами, ценность — первична, ценность — то, ради чего все живут и ради чего существует всё остальное: материальное и объектное, утилитарное и служебное, третичное и вторичное… У всего этого, не-ценного, нет собственной жизни, оно существует ради жизни ценного.
Как авиалайнер существует не для себя самого, радуясь тому, что он такой красивый и добрый, такой роскошный, а для перевозки грузов и пассажиров из точки A в точку B. Ценностью, разумеется промежуточной, является в данном случае появление пассажиров и грузов в точке B.
7. Но если жизнь этого живого организма не так ценна, как ему хотелось бы, если его жизнью помыкают и используют её как средство, если он сам нередко так же относится к другим живым организмам, то что же ценного есть жизни живого, — ценного, целиком или не целиком вмещающегося в жизнь, но жизнь не исчерпывающего, ценностью её всю не наделяющего?
Очевидно, это ценное есть то, что не подвержено тлену времени, что будучи живым, не устаёт трепетать и не старится, а рассматривает перспективы своего существования в вечности.
(1) Первой ласточкой, несущей в клювике ценность для живого, живого человека, будет ощущение, то есть первичное сознание. В нём человек сохраняет ощущаемый предмет на время ощущения.
(2) Второй этап сохранения во времени ощущаемого будет представление, то есть воспроизведение в уме того, что ощущается не сейчас, но ощущалось ранее. Тут обязателен к использованию такой служебный модуль сознания, как память. Сама по себе память не имеет ценности, память — это лишь функция. Ценна она тем, что вспоминается. То есть память помогает строить представление. В отличие от ощущения, представление способно жить не однократно и не во время акта его первого и единственного осуществления, а в любое время и любое число раз. Представление может жить с человеком всю его жизнь. Представление уже более мобильно, и представляемый предмет свободно гуляет от одного сознания к другому.
Ощущение в его непосредственности непередаваемо, передать его можно лишь опосредованно, так или иначе инициировав подобное же ощущение у другого человека, который для этого (1) должен иметь сходный опыт, а получить подобие чужого ощущения не непосредственно, а опосредованно (2) через своё представление. Вот почему так должны цениться хорошие художники, талантливые музыканты, великие писатели. Все они способны своими средствами через выстраиваемые ими представления передать почти живое ощущение так, что и воспринимающий произведение искусства будет сходно представлять то или иное передаваемое ощущение. Характерен в этом отношении рассказ А. П. Чехова «Сирена». Там разнообразные съестные блюда и напитки, многочисленные способы их поглощения описаны весьма сочно и увлекательно.
(3) Мышление, в отличие от ощущения и представления, самое свободное от тлена времени. Оно же и независимо ни от мыслителя, ни от материи, в которой закреплены результаты работы ума для воспринимающего сознания. В самом деле, психологические особенности, а уж тем более росто-весовые и физиологические особенности мыслителя, открывшего и мыслящего таблицу умножения, никак не отражены в самой таблице умножения. И сохраняется ли она в сознании мыслящего человека, записана ли она рукой первоклассника в тетради или рукой учителя на доске, напечатана ли на последней странице школьной тетради «по арифметике» или в справочнике по математике, — на содержание и сущностную форму таблицы умножения это никак не влияет. На внешнюю форму цифр и знаков, конечно, влияет, но самой таблице умножения это всё равно, ей эти внешние её формы совершенно безразличны. От гарнитуры и кегля шрифта табличные равенства не меняются.
Таблица умножения, будучи открытой, далее живёт вечно открытой. И, будучи не открытой, прежде жила вечно неоткрытой. Даже от открытия её умом её вечная жизнь никак не меняется, лишь становится осознаваемой извне вечной жизнью числа.
8. Вот это, идея, — то есть вечное и полное, неущемляемое и неумаляемое, недополняемое и неизменяемое бытие, — и есть та вечная и неизменная ценность, которой может и должна служить жизнь. Поэтому самая ценная жизнь есть жизнь идей, как они представлены в мыслящем уме. К самим по себе идеям категория жизни неприменима. Жизнь для идей слишком низка. Поэтому максимум, к чему у идей может прикоснуться жизнь, это их репрезентация в уме, в осознании их умом. Поэтому и самая ценная жизнь человека есть жизнь познающего идеи человека. Познающего не жизнь, её тяготы и радости, а идею жизни, как, разумеется, и другие идеи. А прочее всё гиль. Или только полезное средство.
9. Познавайте идеи. Приобщайтесь к вечным ценностям. Без них ваша жизнь никчёмно-затратна, есть только животные звуки, трепыхание плоти и перистальтика кишок. Вы живёте для перистальтики? Фи...
2022.03.11.