Достоевский писал: „Я давно уже поставил себе идеалом написать роман о русских теперешних детях, ну и, конечно, о теперешних их отцах, в теперешнем взаимном их соотношении (...) Когда, полтора года назад, Николай Алексеевич Некрасов приглашал меня написать роман для «Отечественных записок», я чуть было не начал тогда моих «Отцов и детей», но удержался, и слава Богу: я был не готов. А пока я написал лишь «Подростка»,— эту первую пробу моей мысли. Но тут дитя уже вышло из детства и появилось лишь неготовым человеком, робко и дерзко желающим поскорее ступить свой первый шаг в жизни. Я взял душу безгрешную, но уже загаженную страшною возможностью разврата, раннею ненавистью за ничтожность и «случайность» свою и тою широкостью, с которою еще целомудренная душа уже допускает сознательно порок в свои мысли, уже лелеет его в сердце своем, любуется им еще в стыдливых, но уже дерзких и бурных мечтах своих.(XXII, 7—8) — так писал Достоевский о романе „Подросток" в первой главе „Дневника писателя" за 1876 г.
Интерпретация писателем темы „отцов и детей", оценка роли дворянства в период всеобщего разложения старых устоев оказались во многом близки концепции „Отечественных записок" начала 70-х годов (при всем несходстве позиций Достоевского и журнала Некрасова— Щедрина в целом).
Еще летом 1869 г. Достоевским был задуман роман о „детстве" героя (IX, 125). Отрывочные записи, сделанные во Флоренции, получили дальнейшее развитие в декабре 1869—январе 1870 г. в плане неосуществленной эпопеи „Житие великого грешника". „Подросток" вбирает в себя ряд мотивов первой части „Жития...", связанной с детством и юностью героя. На одной из стадий работы Достоевский обдумывает подзаголовок к роману: „Исповедь великого грешника, писанная для себя".
Работа над „Подростком" определялась многими фактами текущей действительности, врывавшимися на страницы сначала черновиков романа, а затем и в его окончательный текст. Материалы, печатавшиеся в русских периодических изданиях начала второго пореформенного десятилетия, оказались во многом сродни „летописи ужасных преступлений", свидетельствовавшей о нравственной болезни всех слоев общества. Сообщения „Гражданина", „Русского мира", „Голоса", „Московских ведомостей", „Нового времени", „С.-Петербургских ведомостей", „Судебного вестника" и т. д. говорили об эпидемии убийств и самоубийств, совершавшихся в среде и дворян, и купцов, и крестьян, и рабочих (см. об этом: XVII, 260—261). Темой газетных сообщений становятся денежные махинации в игорных домах, подделка акций, нашедшая широкий круг приверженцев идея самоутверждения с помощью денег (об этом см. ниже, с. 737—740, 756).
В ходе работы над „Подростком" можно выделить несколько стадий. Каждая из них знаменуется перераспределением нагрузок между наметившимися действующими лицами, существенными изменениями в сюжетной канве. Центральная мысль романа, оформившаяся уже в период работы над „Дневником писателя" за 1873 г., определяется сразу как идея поисков „добра" и „зла", „руководящей нити поведения" в период „разложения, захватившего все слои и все возрасты».
Среди ранних набросков романа есть следующая авторская ремарка, сопровождающая диалог героев: „Главное: во всем идея разложения ибо все врозь и никаких не остается связей не только в русском семействе, но даже просто между людьми. Даже дети врозь".
...Аркадию Долгорукому 19 лет. Автор называет его Подростком. Так воспринимают его все действующие лица. В черновиках Аркадий говорит: „Все считают меня подростком" (XVI, 218). Он возражает против этого: „Какой я подросток! Разве растут в девятнадцать лет?" (XVI, 209); и одновременно апеллирует к „сану юности незащищенного подростка" (XVI, 327). Аркадий ставится в обстоятельства, которые делают проблему выбора возможной и неизбежной. Возможность — в его юности, незавершенности процесса становления. Неизбежность — в том состоянии уже начавшегося распада его личности, морального и психического, который отмечает критическая сторона сознания самого героя (он чувствует в себе „душу паука"). Неизбежность и в авторской предрешенности...
Г.Я. Галаган. Послесловие к роману „Подросток" Достоевского