Дата написания: 15.01.2022
Розово-голубой цвет над парком сменился тревожно-синим над булочной. Город уже уставший, хотя даже не глубокий вечер, хотя вроде и выходной. Что-то в воздухе вальсирует, очень нескладно, изломанно, нехотя и будто даже под чьим-то принципиальным взглядом. Тут и там на льду тоже показывают почти танцевальное представление люди.
Кто-то идёт стройно (таких чуть больше половины), хотя на лицах выступает разное. Вроде идёт ровно, не скользит, нога не отделяется от земли, не проводит резкие линии в воздухе, чтобы затем тело обрушилось с характерным матом или глухим ударом — а на лице что-то напряжённое. И думаешь: то ли свою «скорую погибель на Чудском озере» видит, то ли просто о чем-то своём думает — мир встревожен и он встревожен, как бы словил общую радиостанцию и слушает, слушает.
Кто-то как я — смеётся каждую секунду, что-то хихикает под нос, увлечённо, безумно, ибо каждую секунду норовит произвести падение: то одна нога скользит, то другая, то обе сразу. Но не падает — как и по жизни, видимо: только качается, но не обрушивается. А ведь на пути, который каждый проходит (я про жизнь, не про эту полосу препятствий), много толкающихся, кидающих что-то; кто с камнем, кто с ножом, кто с улыбкой, кто с укором. И не падаешь же. И тут тоже.
А кто-то падает. И падают ведь по-разному: кто-то грузно, кто-то мягко, кто-то глухо, кто-то звонко, кто-то будто не падает, а так, присаживается отдохнуть, полюбоваться, как небо уже потемнело от скопления того, что на земле думалось, а думалось много тревожного, быстрого, беспощадного к кому-то, кто всё это видит, слышит, чувствует — а его никто не видит, не слышит, не чувствует.
Но у всех без исключения из лица вырывается что-то детское, удивлённое, даже с ноткой любопытства: ибо внезапность падания толкает взрослого в спину, за которой уже стоит его внутренний ребёнок и смеётся, радуется, веселится, наклоняется, чтобы сделать снежок и кинуть в другого такого же ребёнка, который вдруг выпрыгнул из выкрика другого взрослого, застывшего в нелепой позе. И это секунда, мгновение, меньше мгновения — никто и не обращает внимание. А, может, кто-то и обращает. Я же обратил.
Небо тоже на такое обращает внимание, расслабляется и выдыхает: из отдушин сквозь уже рыжесть облаков вырывается отстранённый, январский, тёмный ультрамарин. Если напрячь воображение, можно увидеть звёзды. Моя вот звезда из детства пока не видна: она в той зоне полусферы, где почти всегда облачно, тоскливо и оранжевато.
Люди не смотрят наверх. Боятся упасть. Я не боюсь — потому продолжаю смотреть в небо, собирая с небес что-то, что всегда мне посылается, откуда-то издалека, откуда я упал, или наоборот всплыл, как бы с океанического дна, где ещё живы древние чудовища и продолжают зарастать известью кости поверженных титанов. Я всё это помню. Я всё это будто даже видел. Это как с детьми, которых спрашиваешь — откуда ты пришла? где был, пока не оказался здесь? — а в ответ очень серьёзный ответ, взрослый, как любят говорить сами взрослые — в саду. Какой сад? Что за чудесный сад она видела, что за прекрасные тени первозданных красот наблюдал он, пока не спустился к нам, тленным? А он не ответит. А она не скажет.
Я тоже не скажу. Я, к сожалению, уже не помню в точности. Но чувствую, чувствую, чувствую. Иногда — вижу во сне.