В красном цвете заключено много чего, с этим не поспорить. Там и любовь, обжигающая лёгкие и сердце жаром, а кожу холодом, там и ненависть, расплавляющая головной мозг в разрядах злобы и гнева, там и просто кровь, клубника, маки, закатное солнце, бегущее прочь от каирской звёздной ночи и прочее, и прочее. Но для меня в нём есть и нечто более тонкое. И личное.
В первую очередь красный — это воспоминание о важном человеке из моей жизни. Ибо это был его цвет.
Всю свою жизнь он окрасил в него — причём, во все оттенки сразу. Они даже были в его голосе, на контрасте с синим: ультрамарин океанической бездны своими пульсирующими краями разрезал кровавые лужи, накапавшие от аффекта и неосторожного движения вооружённой руки. Оттенки, конечно, менялись от настроения. Когда на правой щеке возникала ямочка от улыбки, голос был почти без красного: мягкий сине-голубой шарф огибал шею, гладил кожу, а во рту возникал вкус черничного зефира. Когда же в серо-зелёных глазах собирались тучи, возникало много резких и обрывчатых интонаций, приказывающих, подчиняющих, — и тогда шарф превращался в бордового цвета верёвку, затягивающуюся и натирающую кожу. А ещё он был мастером колкостей. И периодически было ощущение, что тебя бьют сапогом по спине, заставляя сесть на колени.
Конечно, всё на словах. Естественно, это лишь ощущения.
Вообще по жизни я мимик. Очень легко ловлю модели поведения. Запросто могу стать кем-то другим. С большим трудом становлюсь обратно собой. И здесь — получилось нечто такое же. Я потерял свой цвет. И облачился в саван цвета рубинового ожерелья на шее покойной красавицы. На голове моей — не корона, нет, а всего лишь шутовский колпак, но и он тоже красный. Такой красный, какой бывает от смущения, когда ты не веришь тем милым словам, что тебе говорят, но хочешь поверить.
Эта запись, кстати, тоже красная. Почти каждое слово здесь — разные его оттенки. И разные осколочные детали того человека, о котором я здесь так заупокойно говорю. Вообще, к великому счастью, он жив. Просто жизнь несколько лет назад взмахнула между нами косой, одолженной у смерти, — и образовалась пропасть. И мы пропали друг для друга. Несмотря на многие общие воспоминания.
Этот человек мне до сих пор дорог. Может, потому я не снимаю красный с себя. Даже ценой своего собственного цвета.
Кстати, до этого я был в фиолетовом. Такой цвет на пике насыщенности содержат в себе фиалки, самая тёмная августовская ночь и любимая детская игрушка. Забавно, что он есть соединение красного и синего.
О последнем скажу дальше, когда я снова сяду на длинную старую лодку, скрипучую, пахнущую сыростью, памятью и вечностью, оттолкнусь от серо-тоскливого берега веслом и поплыву вновь вниз по реке, где вместо вод — память, вместо рыб — образы некогда возникших перед моим взором людей, а вместо камней — то, что они оставили мне в наследство.
Если приглядеться, можно увидеть единственный красный рубин, сверкающий из-под глади всепожирающего времени и жалостливо смотрящего небытия.
А пока — обратно на берег. Собирать новые дары для жатвы реки памяти.