Болезнь виделась ей не мерзкой хворью, а некой метаморфозой. Ее организм не боролся за жизнь, а преобразовывался, изменялся.
Ей чудилось, что еще пару дней и за спиной у нее распахнуться огромные и прекрасные крылья. В своих видениях она была куколкой, готовой стать бабочкой. Ей только нужно было время и уход.
Постельное белье, снежно-белое, девушке меняли каждый день. Тщательно вымывали розоватую плитку в палате. Шторы всегда держали открытыми: больная не хотела пропустить ни единого солнечного лучика. Она жадно всматривалась в пейзаж за окном и, кажется, завидовала воробьям. Птички перескакивали по карнизу, иногда взлетая и сталкиваясь друг с другом в воздухе.
А силы уходили. На борьбу с хворью или на преобразования, но вставать утром становилось тяжелее, недалекий путь до ванны казался вечностью. Она с трудом передвигала ноги, иногда спотыкалась и опиралась на стены. Ей удавалось игнорировать тот факт, что с каждым разом передвижения давались ей все труднее. А факт присутствия сиделки больше не смущал.
Она ярко ждала момента своего взлета, первого взмаха крыльев, взахлеб рассказывая об этом, а сиделка, дородная и мясистая женщина, тем временем переворачивала ее, чтобы не было пролежней. В первые дни, когда еще летняя жара не уступила прохладному лету, сиделку нервировала эта вечная болтовня. Слова и смысл она пропускала мимо ушей, сосредотачиваясь на времени и высчитывая, сколько она уже успела заработать.
Но отношение к хрупкой, почти невесомой девчушке менялось. В ее разговорах, все еще односторонних, сиделка находила нить смысла. Ей было жаль больную, которая не желала мириться со смертью.
— Сколько вам? — наконец решилась спросить сиделка в особенно мерзкий, дождливый день.
Девчушка не поняла вопроса да ее и перебили невпопад, но потом, будто найдя объяснение в голове, встряхнула редкими тусклыми локонами:
— Врачи дают мне пару месяцев. Но я знаю, что скоро...
И опять сиделка терялась в ее словах, и только кивала головой, соглашаясь с каждым предложением своей подопечной. Хоть и хотела изначально спросить возраст. Она взглянула на часы: приближался обед. Значит снова переворачивать юную говорунью и помогать ей продолжать жизнь.
Еда, как и все в жизни больной, было пресным и жидким. Ее дородная сиделка из чувства солидарности ела свои обеды подальше от подопечной, но вкус копченостей проникал в палату, дразня девушку.
После очередного выходного сиделка заметила, что кожа девушки стала тонкой. Казалось, что стоит поднести свечу близко к лицу, как девушку загорится. И это было бы гуманнее, потому что боли девушки уже не глушились лекарствами.
Сиделка теперь придвигалась ближе к девушке и держала ее за руку, когда очередные приступы были слишком сильными. «Почему же она совсем одна?» — иногда раздумывала сиделка, но задать волнующий вопрос не решалась. Женщина мало разговаривала, предпочитая слушать девушку. Больная говорила много и с жаром. Будто пыталась выговорить весь оставшийся запас слов. Она говорила о своих крыльях, которые вот-вот расправятся и об изменении, которое преобразовывает ее тело в нечто прекрасное.
Сиделке же отчитывала дни и держала девчушку за руку. «Он платит мне неплохие деньги, почему же ни разу не проведал дочь?»
— Я почти готова, скоро меня здесь не будет и я улечу ...
А на утро она не проснулась. Дородная сиделка долго пыталась найти пульс. Женщина знала, что в таком хрупком организме он похож на махание крыльев бабочки.
Она не доложила о смерти остальному медперсоналу, а плакала на холодном полу, раздирая колени и держа, как всегда холодную, руку больной.
Проплакала до тех пор, пока ее не застала медсестра с первого этажа.
Тогда сиделка вытерла слезы и вышла из лечебницы, чтобы больше никогда не вернуться.
С того дня она мастерила крылья: из цветов, из металлов, из бумаги, из глины. Все те крылья, о которых мечтала девушка, сиделка воплотила в жизнь. Парочку, почти невесомых, экземпляров она отправила отцу покойной, не надеясь и не получив ответ. Но в ее «Крыльник» приходили тысячи и тысячи обретали метафорические крылья. В этом же и был смысл?
