Ко мне в личку пришел один из моих подписчиков. Я его знаю, более того, я с ним дважды вместе поработал в море на геофизических судах. Последний раз – в Гренландии, первый раз – уже не помню. И он мне сказал, что 4 марта умер Сашка. Бывший спецназ в Анголе, а позднее, и на всю оставшуюся жизнь, - геофизик. Море или тундра, или то и другое в одном стакане. Сын украинца и эвенкийки, то есть, адская смесь дикого и древнего запорожского казака и женщины, способной выжить в любых условиях.
У меня совершенно дурная голова. Потому что, как только я замечаю некие закономерности, или причинно-следственные связи, то тут же начинаю анализировать. Так и сейчас. Четвертого марта, то есть, в разгар боев вокруг Киева, возможно, и в самом Киеве. А в Киеве жили его родители, которых он безмерно любил. И сердце у него, думаю, не смотря на его устрашающую внешность и физические параметры, изношено было за жизнь такую не меньше, чем старый движок от Москвича. Вот и все. Накрылась поршневая.
Мы с ним вместе по жизни немало оттопырились. Один Мадагаскар почти только вдвоем окучили. А начали вместе в Баренцевом. Приехал на судно такой крутой кадр из МАГЭ, с двумя горшками, именуемыми ГМНК. Долго рассказывать, просто такие гравиметры. И тут же затеял испытания. Установил эти гравиметры в критический режим, когда их микровинты вывернутся полностью. При этом должны были сработать защитные контакты, и остановить вращение микровинтов. Но один контакт не сработал. Микровинт вывернулся до конца, при этом выдрал из горшка кварцевый маятник, потом покурочил свою точную резьбу, и застыл навсегда. И очень ценный прибор превратился просто в пустой термос, если вытряхнуть из него остатки техники. Неплохой термос, кстати.
Но это ладно. В остальном он был настоящим полевым кадром. Можно без сна, можно не жравши, но работа будет сделана. Помню.
Помню, как во время жуткого шторма размотало гироскопы этих наших горшков. И мы с Сашкой вдвоем, лежа на полу, пытались удержать эти гироскопы от полного безумия. Иначе, если бы они сорвались со своих креплений, то перебили бы все в лаборатории, и нам с Сашкой не поздоровилось бы.
И помню потом. Когда я понял, что мы уже покрыли гравиметрической съемкой этот профиль. Тогда пошел я с рапортом к начальнику рейса, и доложил об успешном окончании работ. Он не понял, после чего я еще раз доложил. И он вздохнул, и полез в закрома родины. И извлек оттуда поллитровую банку спирта, и банку маринованных огурцов. Когда я донес эти драгоценности до нашей каюты, Сашка не слез со своей верхней койки, он просто упал оттуда вниз. От счастья. Но ничего себе не побил, и стакан потом держал исключительно крепко.
Да, гуляли мы с ним тоже славно. Склонен он был, как все мы, грешные. Вроде бы, я об этом уже когда-то писал, но думаю, что вы уже забыли. Поэтому повторюсь.
Наш корабль зашел в порт Диего-Суарес, он же – Ансиранана, север Мадагаскара. И мы с Сашкой тут же рванули на гору, в знакомое кафе. Официантка нас обслужила и спросила: а не хотите ли вы пригласить за свой столик вот ту скучающую девушку? Мы оглянулись: скучала она там очень красиво. И два кавалергарда рявкнули: Yes!!!
Сашка запал на нее сразу. Через минуту он, похоже, ворковал с ней уже по-малагасийски, хотя и русский знал почти только один матерный. И непрерывно подливал ей в бокал. А я смотрел на них глазами главного героя романа Хемингуэя “Фиеста”, и попивал винцо. Люблю, знаете ли, попить винца.
Сашка перебрал в этой своей любви. В смысле, споил девушку в хлам. И она, пошатываясь, ушла от нас навсегда.
Когда мы потом возвращались на корабль, он откровенно рыдал.
Вот так не сбываются мечты.
Зачем я все это? Уходят люди. Родные уходят. Знакомые, и тоже почти родные нам актеры уходят. Уходят те, с которыми где-то там мы вместе морозили сопли на свежем ветру моря Лаптевых. Уходят те, с которыми мы протоптали сотни километров троп по льду Ладоги в поисках рыбы. Те, с которыми мы осенней ночью, на Оредеже, у затухающего костра слушали прощальные крики гусей. Уходят не только, и не просто люди. Уходит наш личный мир.