Февраль. Свет

Над городом стынет вечер, запутавшись в проводах,

Невнятно твердит диспетчер о замерших поездах,

Мол, скоро придёт ненужный, а нужный уйдет пустым.

На вдохе — сырая стужа, на выдохе — едкий дым.

Обманутый по привычке (привычка лжецу под стать)

Я шею свернул в кавычки тому, что хотел сказать,

И выволок на кострище заляпанного стола,

Чтоб сделать хоть каплю чище — судить и спалить дотла.

Мне это не пригодится, мне все до ночной звезды:

В руках умерла синица, прося о глотке воды,

Со скрипом открылась дверца, раззявив железный рот —

Из клетки в остывшем сердце я волен идти вперёд.

Я волен познать свободу бессонных слепых ночей,

Глухие лесные своды и гнёт девяти мечей,

Любую избрать дорогу их трёх, что ведут — к чему? —

Несложно сойти с порога, но трудно войти во тьму.

Ты сможешь — твердит кому-то луч солнца в моей груди, —

Сорви ледяные путы, согрейся и выходи.

Во взгляде огнём горящим сумеешь рассеять ночь,

И городом вечно спящим уйти незаметно прочь.

Ты будешь сползать по стенке, не в силах закрасить боль,

Срываясь, искать в подземке вагон на родной Стокгольм,

На станции у дороги (до нужной — рукой подать)

Подобно другим убогим смеяться, курить, рыдать.

Все будет: и мрак, и ветер, и мудрость в конце пути,

Ты сможешь — один на свете — дорогой своей дойти

Куда-то, где ждёт иное, за мутным таясь стеклом.

Последний глоток покоя, паленый — и поделом.

Отравленный свет на вдохе, на выдохе горький дым,

Но как бы ни стало плохо — все лучше, чем быть одним-

Единственным "но" в морали, ненужным тузом в игре,

И вскользь нарезать спирали в случайном твоём дворе.

Сквозь город в безумной жажде, такому семь вёрст — не крюк;

Расшатанное однажды заходит на новый круг,

Петляет в ночи дорога, кусая себя за хвост,

Сгибает бараньим рогом горящий бумажный мост.

Не сложно забыть, что было, труднее — чему не быть;

В стакане огонь постылый с реальностью разводить,

И мысли глушить до хрипа, до рвоты и пьяных драк,

И чистить до архетипа — глядите, какой Дурак!

Твой город не помнит света, не верит который год,

Прогнозам, кино, приметам, торопится, но не ждёт.

На станции тени-люди спешат по своим делам,

Что не было и не будет, доверив пустым словам.

На входе толкутся духи, на выходе полумрак,

Я свой проездной старухе с косой отдаю за так,

Вслепую ищу ступени, текущие вверх, на свет,

У стен остаются тени, обратной дороги нет.

Меня провожают взгляды разбитых зелёных глаз,

Осколками просят рядом остаться в последний раз,

И хочет февральский ветер коснуться моих волос,

И хлещет дождливой плетью до алых, как гнев, полос.

Считаю шаги по залам, не глядя в глаза витрин —

На память ряды усталых портретов, скотов, картин,

И имя одно из тысяч цепляет в дверях рукав.

И память дождём не высечь. И город, возможно, прав.

Но город замкнулся в прошлом и правды не хочет знать:

Я сгину и снова буду надеяться, жить, сгорать,

Слова обращая в пламя и пепел сметая в стол.

Что было — осталось нами, которых черёд прошёл.

На станции пахнет гарью и сладкой чужой мечтой,

За серой дорожной хмарью не видно сигнала «стой»,

В глазах ледяная влага, в наушниках тает блюз;

Обманутый не во благо, я плакал — теперь смеюсь.

Я пламенем между прочим избавил себя от пут,

Король городских обочин, счастливый безумный шут,

И счастье мое не вечно, и горе — лишь горький прах.

Над городом стынет вечер в обугленных проводах.