Когда многое превращается в глину.

Вижу любовь превратилась в глину.

Иногда он видел ее образ очень ярко, но со временем образ стёрся и милые черты лица превратились в оборванные листочки бумаги, которые висели на бельевой верёвке и сквозь продырявленные листы было видно горные заснеженные вершины. И любовь превратилась в гору пепла и глины. Глина растекалась вниз под каплями дождя и расплывалось все дальше и дальше превращаясь в грязную лужу.

Когда она ему пела он слушал и хотел услышать что то, отчего его настроение улучшалось. И он прислушивался что происходило с его настроение и отношением. Испытывал ли он нежность или какое то другое чувство? И тут он понял, что кроме ненависти ничего нет. И ненависть превратилась в глину и растеклась по земле. Ненависть была похожа на женщину в белом , длинном платье, которая уходила и он видел ее плечи и спину и бедра она уходила медленно. Ещё немного осталось и вот пустота. Озеро которое вошла эта женщина стало поглощать ее и она шла дальше погружаясь, пока не скрылась под водой . Потом опять появлялась и исчезала. Бродила вокруг и испарялась. Наверно можно бесконечно созерцать пока эти образы не исчезнут из памяти - и любовь , и ненависть, всё.  

Ее узкое лицо, заострённые к челюсти, выражало жалость, как будто она просила хлеба. И брови поднятые внутри и уголки бровей, опущенные вниз вымаливали пощады. И от этого вида хотелось пожалеть ее и приласкать, дать защиту и конечно денег. Деньги это и была ее основная задача. Это как метапрограмма которая двигала ее языком. О чем бы не начинала она говорить все сводилось что ей нужны деньги. Его это начало напрягать и он научился отслеживать между строк ее призывы к выдаче наличных

• Ах, какую шубку я видела на Наденька, - говорила она и делала вид, что это так просто и легко сделать, потом поправлялась,- да, нет это я не атому чтобы вы мне ее купили, это я просто рассказываю и сама посмеивалась. 

А смех почему то очень нравился ему. Ее смех был похож на раскаты курильщика, голос грубый и нежный одновременно притягательный и придирчивый. Он так и застревал в ушах. На детей она постоянно орала. Именно орала с каким то неистовым призывом к подчинению. Это было странное зрелище, от которого он ёжился и хотел сразу убежать от этого крика. Старшая дочь иногда подпрыгивала от неожиданного крика своей мамы. А младшей было все равно. Она просто смотрела и не могла понять почему мамы кричит. И только окрик грубости ее останавливал от опрометчивого поступка.