Внимание! Для лучшего формирования картины происходящего автор рекомендует ознакомиться с предыдущими материалами канала.
Поднимаясь с кровати, я мельком увидел прячущегося за плинтус таракана. Не то чтобы я был удивлен таракану в хрущевке, но почему-то образ насекомого вызвал во мне едва уловимое чувство дежавю. Что ж, всякое бывает.
****
Бывают такие дни, когда с самого пробуждения ты ясно понимаешь, что что-то не так. Такие дни особенно мерзкие. Ничего не получается, а в голове, будто комар над ухом, звенит ощущение неправильности происходящего. Осматриваешь руки и ноги, долго смотришь на свое опухшее лицо в зеркале, вглядываешься в каждый прыщ и в каждую морщинку. Может, что-то забыл? Перебираешь в голове все возможные числа и даты, ища те, которые совпадают с сегодняшним днем. Конечно, ничего не находится. Постепенно смиряешься с тем, что сегодня - один из "этих" дней. Остается только ждать, когда он закончится. К счастью, это не длится дольше суток.
Чайник сменил тональность. Ни один человек в мире не заметил бы это, кроме меня. Свет неправильно ложится на поверхности кухни и еще более неправильно отражается на кожу. Что уж говорить о ветре из открытой форточки.
Сегодня главное – ни во что не ввязываться, не начинать ни одного дела, потому что оно точно получится криво, и все последующие дни придется бороться с последствиями, рискуя словить еще один "этот" день.
Сегодня весь мир – минное поле, а самая главная мина, собранная конченым садистом, начиненная осколками стекла и дерьмом, беззаботно попискивает в голове, как бы намекая, что никуда не денется, пока на часах не обнулятся все цифры. И стоит тебе сделать одно неверное движение, как в ту же секунду в твой мозг вгрызутся тысячи стеклянных зубов, перемалывая в кашу содержимое и заливая раны экскрементами. Никто, кроме человека, не додумался бы до такого оружия.
Пока я думал о стекле и дерьме, чай безнадежно остыл. Из размышлений вырвало сообщение на телефоне. Естественно, звук уведомления отличался от нормального. "Забери Васю сегодня!" – это от мамы. Надо забрать младшего брата из детского сада. То есть выйти из дома, дойти до детского сада, затем проехать вместе с ребенком на автобусе в другой конец города, передать его, как олимпийский огонь, отказаться от пюре с котлетами, еще раз отказаться от пюре с котлетами, отказаться от чая, сбежать из этого храма пролетарской пищи, проехать на автобусе в другой конец города и, наконец, умереть на пороге своего дома. Сначала, хрипя, стекать по двери, судорожно хватаясь за дверную ручку, а потом, наконец, сдаться и умереть с блаженной улыбкой идиота, который верит, что отдал жизнь не просто так. Не продешевил.
Я не люблю описывать места, поэтому не буду. Давайте условимся, что я, как Набоков, перевернул русский язык, и через описание пути от дома до детского сада передал всю суть провинциальной России, да так, что точности метафор позавидовал бы Достоевский, а Толстой перевернулся в гробу от длины одного предложения. Договорились? Ладно. Я дошел до детского сада.
Конечно, я уже сказал, что сегодня "этот" день. В первую очередь он характеризуется тем, что в каждой привычной мелочи внезапно начинает сквозить ненормальность. Чайник по-другому свистит, дома не так стоят, лицо в зеркале как будто чужое. В общем, вроде бы мелочи, но в совокупности способны вывести из колеи. Так вот детский сад оказался не мелочью. Прежде всего, меня насторожили три полицейские машины. Машины были вполне обычные - две "Весты" и один "Уазик". Необычно было то, что они стояли перед детским садом "Желтый Ручеек", в котором сейчас должен был сидеть на горшке и бросаться фекалиями мой младший брат Вася. Честно говоря, я не знаю, чем занимаются в детских садах.
Помимо ментов, здание окружила приличная толпа зевак. Почему-то они молчали, только некоторые тихо перешептывались, и шепот десятков людей сливался в один сплошной шелест. Мысленно зажав уши, я вклинился в шепчущую толпу и начал продвигаться к воротам, активно работая локтями. Ворота преграждал круглый мент.
– Нельзя. Люди работают.
– Мне брата забрать.
– Фамилия?
– Гёте.
– Грузин?
– Да. Поволжский.
Сотрудник органов откатился от ворот, и я спешным шагом пошел ко входу. По мере отдаления от толпы меня все больше настораживала тишина. Обычно детский сад на многие километры распространяет визги и истошные вопли детей, но сейчас не было слышно ничего. Даже того, как шмыгает мой брат Вася. Вход в сад преграждал еще один сотрудник, не менее круглый.
– Нельзя. Люди работают.
– Мне брата забрать.
– Фамилия?
– Фауст.
– Эстонец что ли?
– Да, обрусевший.
Еще одна преграда пала. Зайдя в садик, я в который раз принялся тщетно скрывать ужас, который вызывали многочисленные картинки животных, людей, растений, развешанные на каждом свободном кусочке пространства. Все изображения были кислотных цветов, непропорциональные, налепленные одно поверх другого, и весь этот калейдоскоп гордо возглавляла вырезанная из глянцевой желтой бумаги надпись "ЖЕЛТЫЙ РУЧЕЕК – ВЕСЕЛО ТЕЧЕТ" над шкафчиками для одежды. У меня вспотели ладони. Криво нарисованный кот сверлил меня разными глазами. Под ногами тоскливо пискнула резиновая свинья. С люстры, как петля, свисала бумажная гармошка. Я отказываюсь верить, что это не влияет на детскую психику, потому что психику взрослого человека эта картина перемалывает в труху.
Пройдя через раздевалку, я увидел следующее. Посреди большого и светлого зала в форме круга стояли стулья, на которых сидели дети. В центре круга, как небесное тело, удерживающее кольца, на розовом стульчике сидел самый круглый из всех встреченных мной сегодня полицейских. Я так и не понял, слышал я его тяжелое дыхание или предсмертные хрипы пластикового стульчика.
Все они сидели молча. Дети пугливо хлопали большими глазами и ерзали на стульях. Скорее всего, сотруднику дали приказ приглядеть за детьми, а тот, в свою очередь, дал приказ детям сидеть тихо. Так они и сидели. Интересно, как долго. Один из пришибленных детей начал ерзать чуть сильнее и взглянул на меня глазами, полными облегчения. Вася.
– Это мой брат! Это за мной! Дяденька полицай, можно мне домой?
– Нельзя. Люди… А. Можно. На входе отметитесь оба. О том, что видели – ни слова. Поняли? Вас записать должны были на входе. Так что молчком. Усек?
Последнее слово, очевидно, было адресовано скорее мне, чем Васе, хоть мент изо всех сил переводил глаза с меня на него и обратно. Очевидно, его раздражало, что мы с братом стоим буквально напротив друг друга. Очевидно. Все очевидно.
– Да, конечно. Ну, мы пошли. Вася, попрощайся.
– Пока! – Вася со злорадством помахал тем, кто еще недавно был его сокамерниками. – Пока, дядя полицай!
– Вы можете отучить его говорить "полицай"?
– А вы?
Не услышав ответа, я взял ребенка за руку и повел к выходу. Обернувшись, увидел полные отчаяния большие глаза оставшихся мотать свой срок детей. Я молча наблюдал за тем, как мой брат борется со шнуровкой на обуви, периодически ловя его взгляд. Весь его вид говорил, что он мечтает рассказать, что же тут произошло. И легкое непонимание, почему я не спрашиваю. Почему я не спрашиваю? Да потому что мне буквально насрать. Я мечтаю сдать ребенка матери, вернуться домой и до конца дня смотреть в потолок, не думая ни о чем. "Этот" день должен закончиться во что бы то ни стало. Я не могу больше это терпеть. Не вытерпел и Вася.
– А ты знаешь…
– Знаю. Мне все рассказали полицаи на входе.
Вася заметно погрустнел. Не существует зрелища более душераздирающего, чем мальчик, который что-то узнал, но ему не дали это рассказать. Тем более если ему не удалось впечатлить старшего брата. Будь он чуть младше, он бы непременно заплакал.
– Знаешь… – выдавил из себя мой брат, – А посмотреть хочешь?! Я знаю окно, где видно!
Он победил. Последняя фраза, сказанная с детской, искренней надеждой, тронула мое сердце.
– Хочу. Показывай.
Отметившись у сотрудника перед входом, мы с Васей пошли в обход корпуса детского сада. По походке Васи было видно, что произошедшее интересовало его больше всего на свете. Когда мы проходили мимо площадки для выгула детей, я невольно вспоминал собственное детство, часть которого я провел здесь, в садике "Желтый Ручеек". В этой беседке нас выстраивали парами перед прогулкой. Я был самым умным и самым занудливым ребенком, поэтому неизменно стоял во главе процессии. За руку я держал чуть менее умную, но куда более занудливую девочку Полину, которая была выше меня на полголовы. С тех самых пор, сколько бы девушек я ни держал за руку, ни одна ладонь не вызывала во мне столько положительных эмоций. Хором прокричав "Желтый Ручеек – весело течет!" наша колонна отправлялась на выгул.
Глупо улыбаясь, погруженный в воспоминания, я не сразу понял, что мне показывал Вася. А потом понял.
В окно первого этажа было видно комнату, которая, вероятно, была чем-то вроде личного пространства воспитательницы. Монитор, принтер, шкаф с папками, офисный стул. На стуле сидела, вероятно, сама воспитательница.
Женский пол в сидящем на стуле теле выдавали только губы. Накрашенные красной помадой губы. Настолько дешевой и паршивой, что ее красный цвет выделялся на фоне всего остального красного, которого в комнате было прилично.
Только губы. Волос, как и скальпа в целом, на теле не было. Не было глаз, носа, ушей. То, что осталось, покрыто запекшейся кровью. Торс вспорот от горла к самому низу, а содержимое ровным слоем покрывало стены и пол. И все красное. Все такое красное, а особенно губы, и даже пустые глазницы, которыми труп уставился в окно, прямо на меня. Я думал, что потеряю сознание. Однако мои глаза, не повинуясь мозгу, продолжали исследовать комнату за окном. На клавиатуре перед трупом лежали ногти, такие же красные, как губы. И, наконец, на коленях, как будто довершая картину, свернувшейся в клубок черной кошкой лежал скальп.
Я блевал долго и с чувством. Я отказывался верить в произошедшее, но взгляд сам по себе прыгал туда, за окно, где в офисе сидит изуродованный труп, вперивший в меня свои пустые глазницы. И красные губы, которые, казалось бы, были единственным нетронутым местом на теле. Красные губы, краснее, чем покрытые кровью стены.
Меня вырвало еще раз. Рвать было нечем, и я просто глубоко дрожал, вцепившись в подоконник. Когда сознание немного начало возвращаться в тело, я первым делом подумал о своем брате и о тех детях, что кругом сидели вокруг жирного мента. Я посмотрел на Васю. Наверное, выглядел я не сильно лучше того трупа, потому что Вася пошатнулся, явно испуганный моей реакцией. Внезапно я понял, что он не достает до окна из-за роста. Немного успокоился.
– Вась… А кто-нибудь из твоей группы… Видел… Что там случилось?
– Не-а. Повариха зашла туда. Очень сильно закричала, выбежала страшная такая, прям как ты сейчас, бегала туда-сюда, потом…
– Понял, понял, хватит. Домой, Вась. Пошли домой. Домой.
– Слушай, а… А что там? Нам полицаи запретили смотреть.
– Тёте плохо, Вась.
– А почему приехали милиционеры, а не врачи?
– Очень плохо.
– Понятно. Слушай, а мы в магазин зайдем?
– Зайдем, зайдем. Только пошли быстрее, пожалуйста.
– Мне мама сказала, что ты мне мармеладки купишь. Ну те, в форме губ.
Меня еще раз вырвало.
***
Бывают такие дни, когда с самого пробуждения ты ясно понимаешь, что что-то не так. В один из таких дней в этом явлении лишний раз убедился участковый полицейский по фамилии ***, когда ему по телефону сообщили об изуродованном трупе воспитательницы детского сада, найденном прямо на рабочем месте, буквально за дверью от группы детей.