15 марта 1919 года в Тарусе скончалась Сусанна Давыдовна Мейн («Тьо»), вторая жена Александра Даниловича Мейна, деда Марины и Анастасии Цветаевых. Всю свою жизнь и любовь Сусанна Давыдовна отдала семье, в которую некогда поступила на службу. Анастасия Цветаева вспоминала:
«“Тетя” была бывшая экономка дедушки, бывшая бонна мамы [Марии Александровны Мейн-Цветаевой. – Прим. ДМЦ], для нее им выписанная из Швейцарии, – некрасивая и в молодости, старинная, с “блажами”, смешная, одаренная множеством комических черт. Но когда, собравшись на родину на вызов своего умиравшего отца – пастора, она не выехала из России, потому что мама, лет семи, в слезах повисла у нее на шее, не пуская ее уезжать, дедушка оставил ее в доме при маме и до дня маминого замужества, – а тогда, в благодарность за отданную дому жизнь, чинно обвенчался с ней (для чего она приняла православное крещение)».
В памяти мемуаристки навсегда осталась эта пара: «Худоба строго одетого, желто-седого дедушки, полнота атласом обтянутой… Тети (Тьо, как она нам называла себя “по-русски”, чаще же, по-французски, “La tante”, в третьем лице), родной город ее был – Невшатель».
В 1899 году Александр Данилович Мейн купил в Тарусе дом (ныне в нем располагается Тарусский музей семьи Цветаевых). После смерти мужа Сусанна Давыдовна жила в этом доме, Марина и Анастасия Цветаевы часто гостили у нее.
«Полноценнее, счастливее детства, чем наше в Тарусе, я не знаю и не могу вообразить. Водила нас мать и сама ходила в холстинковых платьях, в дождь в дешевых, с “ушами”, на резинке, по-деревенски, башмаках. Ни Муся, ни я не любили “хороших” платьев и, надевая их – в гости, злились. Но ради того, чтобы идти к Тете (Тьо), – мы их терпели. <…> Играть, шуметь, бегать, драться – у Тети было нельзя, и за столом надо было сидеть очень чинно. Но весь быт Тети был так уютен, наряден, красив, особен, что мы любили ходить к ней. <…> У Тети в доме были ковры, чехлы на мягкой мебели, дорогие сервизы, занавесы, венский шкаф – часы, игравшие, как оркестр. За столом подавала прислуга в белой наколке, тарелки были нагретые, перед прибором каждого из нас ждала коробка шоколадных конфет с “серебряными” или “золотыми” щипчиками. Бульон – в толстых чашках; для нас жарили цыплят. Чай пили на веранде с резными деревянными украшениями, на белоснежной скатерти. Нас ждали отборные яблоки. Сад у Тети был расчищен; клумбы с цветами, песок, большой плодовый сад, сирень, липовая аллея, кусты ягод.
Иногда Тетя готовила и сама, сердито гремя посудой, тогда мы ели чудные швейцарские кушанья.
Но самой большой достопримечательностью, важней всего этого и синих с золотом бокалов с мятной водой, подаваемых за столом – полоскать рот после еды; важнее вида на Оку с крыши дома, куда вела лестница; даже важнее белого пса Лебеди (как его звала Тетя) и трех кошек тигровых… была сама Тьо: зиму и лето в белых фланелевых балахонах с оборками, маленькая, толстая, с подобием (крошечного!) шиньона, с черной наколкой на седеющей голове, в дедушкиных черепаховых очках на кончике носа (что она не видит в них, до нас не доходило; носила, видимо, от пиетета к памяти дедушки…)
Медовой струей, лучом солнечным ложился на сердце рассказ Тети о старых годах в Невшателе, когда около десяти часов вечера мирный городок засыпал, по улицам сторожа били в медную доску, оповещая горожан, что наступает время сна. …все тушили огни, отходили ко сну.
<…> А если где-нибудь в окне был свет – приходили узнать, что случилось, не заболел ли кто, не нужна ли помощь…
<…>
Тьо душила нас в объятиях, закармливала, задаривала и без конца рассказывала о прошлом. Мы уходили в него с головой…»
