Существует известное высказывание (автора его мне так и не удалось вычислить): "ВЯЗАНИЕ - ЭТО ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ЗАПУТЫВАНИЕ НИТЕЙ". Абсолютно с этим согласна. И плетению, и ткачеству подходит эта формула. А Лоскутное шитьё - художественное перемешивание лоскутков...
Но "художественно запутывать" можно и слова. Вот этим я и занимаюсь на досуге. Результатом стали вот уже четыре романа.
О чём они? О вечном. О добре и зле, о любви и ненависти, о дружбе и вражде, о верности и предательстве, о жизни и смерти...
Жанр? Не могу определить точно. Но многие говорят, что это фэнтези. Пусть будет так.
А что скажете вы? Вот первая глава моего романа "ПОСЛЕДНЯЯ АМАЗОНКА".
Вместо краткого содержания приведу "ключевые слова":
РУСЬ. 9-10 ВЕК. ПОЛОВЦЫ. ХАЗАРЫ. РАБЫНЯ. ХАЛИФАТ. ЖЕНЩИНА-ВОИН.
А в ВК есть аудиоверсия моей книги:
Роман "Последняя амазонка" audio_playlist10049208_81521729
ИТАК - ПРИЯТНОГО ЧТЕНИЯ!
Глава 1. СТЕПЬ
Печенеги напали утром. Это была недавняя беда, пришедшая к границам Руси из восточных заволжских степей. Деды помнили, как появился в степи этот новый народ. Поначалу они вели себя тихо, никого не трогали, да и встречались довольно редко. Потом, освоившись в новых местах, приглядевшись ко всему, они начали совершать набеги на приграничные селения северян. Нет, серьёзных походов, конечно, не было, но деревни они разоряли. Время от времени то с одной стороны, то с другой приходили печальные известия. Вот теперь настал и их черёд.
Деревня запылала сразу во многих местах. Присыпанные землёй крыши полуземлянок не горели, но от брошенных факелов сразу занималось всё, что могло гореть: навесы для лошадей, стога сена, телеги, волокуши... Люди метались по деревне, пытались укрыться в домах, но степняки выгоняли их оттуда, а кого и вытаскивали силой. Ни о каком организованном отпоре не могло идти и речи, каждый просто старался уцелеть. Чужие всадники мелькали всюду. Если кто-то из деревенских пытался защитить себя или родных, его тут же убивали. Людей сгоняли в кучу, как отару овец. Умело управляя конями, печенеги сновали в толпе, разделяя людей: мужчины – в одну сторону, женщины и дети – в другую, старики – в третью. Последних оттесняли всё ближе к реке, заставив, в конце концов, броситься с крутого берега в воду. Несколько человек утонули сразу, но большинству удалось выбраться, и они затаились под обрывом, ожидая, когда враг уйдёт.
Кроме людей добычей печенегов стали лошади и мешки с зерном, которые навьючили на них. Ни коров, ни коз в этот раз брать не стали: осень, время забоя скота, своего хватает. Захваченным и «рассортированным» пленным связали руки (исключение сделали только для женщин с детьми – ведь не бросит же мать своё чадо), привязали к единой верёвке и погнали в степь, прочь от деревни. Когда крики и стоны пленников почти затихли вдали, старики поспешили спасти хоть что-то из хозяйства и не допустить огонь в дома. Ведь не за горами была осень, нужно было думать, как пережить зиму. Теперь, без молодых сильных дочерей и сыновей и без угнанных лошадок это было ох, как трудно.
***
Небольшой отряд шёл весь день, сделав всего две короткие остановки, чтобы дать отдых лошадям. В середине дня пленных развязали, чтобы немного ускорить передвижение. Теперь они шли, окружённые всадниками со всех сторон. Это не оставляло возможности для побега, но позволяло помочь тем, кто не мог вынести убийственного темпа перехода по степи. Мужчины несли детей, оставив женщинам только младенцев.
К вечеру, не выдержав, упала одна из немолодых женщин, и поднять её не смогла даже плеть, несколько раз взвивавшаяся над ней. Внимательно посмотрев на упавшую, глава отряда махнул рукой вперёд, и движение продолжилось. Женщину даже не стали убивать. Для чего? На многие вёрсты кругом нет ни воды, ни жилья, а скоро ночь, вместе с которой появятся голодные звери. Зачем же утруждать себя? Даже если ей посчастливится вернуться в деревню, что это изменит?
Шли до темноты, а в предутреннем сером сумраке пленных, вповалку спавших на земле, уже поднимали ударами плети – нужно было спешить: степнякам вовсе не улыбалось попасть на глаза княжеским дозорам. В середине дня вдали показались какие-то строения. Подойдя ближе, пленники увидели, что это юрты. На их пути оказалась временная стоянка одного из аилов, направлявшегося к месту зимовки. Здесь задержались до следующего утра. Пленных напоили и кое-как накормили в обмен на лошадь и одну из женщин, которая осталась в аиле, присоединившись к десятку других рабынь. С ней оставили и годовалого ребёнка. Он бы всё равно умер в пути, оставшись без матери, а так, коли выживет и сможет вырасти, можно будет его продать, если самим не сгодится.
Путь без дороги всё тянулся и тянулся. Теперь двигались медленнее, но это мало что меняло для захваченных людей, которым приходилось идти наравне с лошадьми. Усталость, недоедание, сбитые в кровь ноги – это привело к какому-то отупению. Люди просто шли. Шли, ни о чём не думая, ни на что не надеясь, желая только одного: чтобы, наконец, закончился их путь, чтобы они дошли туда, куда их вели, или туда, где их ждал отдых длиною в вечность... Даже дети больше не плакали. Ещё пару раз им встречались стоянки аилов, где отряд получал возможность поесть и покормить пленных в обмен на одного из рабов. В первом случае аил снова потребовал женщину, во втором семья выбрала для работы сильного мужчину.
Наконец, приблизительно после двух недель пути, отряд достиг своей цели – зимней стоянки нескольких аилов – кышлага. Здесь всадников встретили, как героев, вернувшихся из опасного похода с богатой добычей. Но «добыча» сильно уменьшилась в количестве за время пути. Из пятидесяти семи захваченных до места дошли только двадцать девять. Выглядели люди плачевно. Казалось, ещё пара дней в дороге – и никто из них уже не поднимется. Но те, которым достались работники, были довольны. Они знали: недельку их не трогать и кормить – и можно будет загружать работой с утра до вечера. Ведь то, что они дошли, выдержали такой путь, говорило само за себя. Слабые остались там, в степи, а те, кто выжил – сильные люди, из них получатся хорошие рабы. Если, конечно, не заартачатся. Тогда наказание не задержится. Это скот бить нельзя, а людей можно и нужно. Скот нужно холить, следить, чтобы приплод был здоровый и обильный. А рабы… Помрут – новых приведут молодые воины. Им только знак подай – тотчас с места сорвутся, да в степь кинутся.
Через пару недель двое рабов решились на побег. Это были молодые парни, полные сил и надежд. Им казалось, что нет ничего сложного в том, чтобы бежать из кышлага. Отдохнув немного, придя в себя после изнурительного марша, они стали искать единомышленников. Одни не соглашались, поскольку не надеялись выдержать обратную дорогу, другие ссылались на свой возраст, третьи отказывались, ничего не объясняя. В результате два парня так и остались вдвоём. Закончилось всё трагедией.
Хватились их быстро. И тут же были отправлены всадники во всех направлениях. Беглецов настигли уже на следующий день. Расправа за побег и кражу двух лошадей была скорой и жестокой. Возвращать виновных не стали. Всадники привели назад похищенных коней и посреди селения выложили на землю на всеобщее обозрение четыре отрубленные руки… О судьбе беглецов вопросов никто не задавал, всё и так было ясно. Больше на побег не решался никто.
***
Незаметно прошла зима, и аилы, снявшись с места, потянулись в степь, каждый своим путём, следуя за стадами, которые неторопливо перемещались по степи, пасясь на свежей траве, отъедаясь после скудного зимнего корма. В конце пути каждый аил ждала своя летняя стоянка – айлаг, где люди и животные будут отдыхать от дороги, пока не придёт время отправляться обратно в кышлаг, вслед за наступающей осенью. Мужчины почти всё время проводили в седле, следя за скотом, направляя его и неся дозор, чтобы никто не застал племя врасплох. А риск был. Не говоря уже о чужаках, но и свои же, из соседнего аила люди, могли попытаться увести десяток – другой овец, коз, или лошадей. Это, конечно, каралось, но… если поймают. А если нет? Вот с этой-то надеждой и налетали иногда лихие головы на чужие стада. Вот от них-то и охраняли своих животных хозяева.
Аил, куда попали пленные северяне, был богатым и многочисленным, ведь возглавлял его бей Искал-оба, а ему подчинялись все остальные аилы в курене. Выше него был только кан – «царь» орды, в которую входило несколько куреней. Семья Искал-оба владела несколькими сотнями коней, овец и коз. А кроме этого у них были ещё верблюды, быки и коровы. Большая семья – большое хозяйство. А за ним нужен глаз да глаз. Управиться с охраной мужчинам помогали и рабы, а вот доить кобыл, запрягать верблюдов или седлать лошадей, им было запрещено. Это святая обязанность мужчин аила. Весь остальной скот был в распоряжении женщин. На них же лежали и остальные обязанности. А их было ой, как не мало! Женщины в основном переезжали с места на место в повозках, куда было погружено всё добро семьи: от посуды до самого жилища – юрты. Юрты были разные. Хозяева победнее пользовались разборными небольшими. В дороге их части клали в повозку или навьючивали на верблюдов. А те, у кого был достаток, разъезжали по степи прямо в своём доме. Их большие юрты были установлены на повозках, запряжённых быками, и не разбирались до того момента, когда аил возвращался на место зимовки. Решив остановиться среди степи, печенеги быстро ставили юрты, окружали их повозками, и через короткое время глядишь – везде уже горит огонь, женщины стряпают, мужчины чинят упряжь или заняты со скотом, вокруг бегают дети. Как будто весь этот посёлок стоит здесь уже давно.
Во всех домашних заботах женщинам помогали чаги. Они не были рабынями. Чагами чаще всего становились те, кто не имел своих стад, или лишился их. Чаги могли быть даже близкими родственниками своих хозяев.
Время от времени устраивалась охота. Относились к ней серьёзно, как к походу на врага. Мужчины заранее готовили оружие, распределяли, кто, что и когда будет делать. Вместе с ними часто выезжали и женщины. Они все прекрасно умели стрелять и ножом владели не хуже своих отцов, братьев и мужей. С охоты привозили мясо и, что более ценно, шкуры – волчьи, лисьи, лошадиные, оленьи.
Охотой баловались и дети. Лук им давали в руки, начиная с двух лет, так что к шести-семи годам они становились уже замечательными стрелками. А умение своё оттачивали, стреляя по сусликам, тушканчикам и другим мелким зверькам, имевшим неосторожность попасть им на глаза. Никакой ценности эта добыча не представляла, но маленьких охотников всячески поощряли, чтобы усилить их рвение.
***
В конце лета у Амаги, жены Искал-оба, родилась дочка. Она стала четвёртым ребёнком в семье. Первые два сына были уже взрослыми мужчинами, третий – подростком. Новорожденную назвали Байбика – Богатая. Это поистине было так. Девочку ждали давно. Ей предстояло стать женой сына двоюродного брата Искал-оба. Именно ему предстояло после смерти бея возглавить аил, род. Это правило неукоснительно соблюдалось: наследовали власть не родные дети, а двоюродные братья или их дети, если братьев не было в живых. У Искал-оба был всего один двоюродный брат, и он погиб несколько лет назад. Так что теперь титул бея, объединяющего под своей рукой несколько аилов (курень) должен был когда-нибудь перейти к Алтунолу. Почему же не выдать за него свою дочь?
Почти одновременно с Байбикой на свет появилась ещё одна девочка. Одна из рабынь-северянок родила дочь. Кто был её отцом, не знал никто, да и не интересовался. Раба принадлежала Амаге, а значит, и родившаяся девочка тоже была её собственностью. Узнав о её рождении, Искал-оба усмехнулся:
– Боги привели в этот мир Байбику вместе с рабой. Так пусть служит ей эта Актолым (Светловолосая).
С этого дня родившуюся так и стали называть. Ведь это было и в самом деле так. Она родилась с волосами настолько светлыми, что они могли бы показаться белыми. В орде среди степняков попадались и рыжие, и русые, но блондины встречались крайне редко. А у этого ребёнка светлыми были не только волосы, но и глаза. Примерно в месячном возрасте их цвет уже определился – изумительно голубые, как вода в реке под летним небом.
Две девочки росли порознь и ничем друг друга не напоминали. Ни внешностью, ни поведением. Байбика часто кричала громко и требовательно, не давая покоя матери. К году ничего не изменилось, разве что теперь Байбика скандалила уже осознанно, пытаясь криком добиться желаемого, что, впрочем, ей почти всегда удавалось.
Актолым с самого рождения больше молчала. Плакала она, только если была голодна. Но и это скоро перестало быть причиной крика, ведь мать не всегда могла подойти к ней, занятая работой. Зато девочка твёрдо усвоила, что, если потерпеть, мать обязательно появится и сделает всё, чтобы дочке было хорошо. Ходить Актолым научилась сама и очень рано, а научившись, стала разгуливать по всему стойбищу. Почему она никогда не выходила за его границы, никто не знал. Просто она каким-то образом чувствовала угрозу, скрытую там, на открытом пространстве степи, знала, что ходить туда не следует.
Упав, Актолым поднималась, опять-таки молча, и шла дальше. А какой смысл плакать? Всё равно никто не придёт на помощь, не сидеть же вечно на земле.
Когда Байбике исполнилось два года, её посадили на лошадь. То есть сидеть-то, она сидела и раньше, то отец, то мать или братья брали её к себе в седло или катали, держа лошадь в поводу. Теперь же ей предстояло научиться управлять конём самостоятельно. Это далось ей легко, как и всем детям аила. После этого отец вручил ей маленький лук и начал учить следующему необходимому делу. Как только дочь поняла, как и что нужно делать, Искал-оба перестал уделять ей много внимания: дети все учились сами, пытаясь обойти друг друга в точности стрельбы. Это было обычным делом, нормой. Но вот характер Байбики не вписывался в эту норму. Злая и завистливая – она не ладила с другими детьми. Она не могла пережить, когда кто-то что-то делал лучше неё. Злясь на более удачливых сверстников, она начинала дразнить их, находя всё новые причины для этого, или, что ещё хуже, лезла в драку. Дети быстро усвоили, что если они поколотят маленькую дочь бея, им не поздоровится. Что же им оставалось? Только уйти и найти причину больше не играть с ней. Постепенно Байбика осталась совсем одна, без компании. Ей это естественно не нравилось, она злилась ещё больше, жаловалась отцу и матери, но те не могли заставить детей играть с ней. Выход всё же был найден. И нашла его сама Байбика. Ей было четыре года, когда она как-то раз увидела Актолым, которая, набрав мелких камней, бросала их один за другим, стараясь сбить камень покрупнее, поставленный на кучку песка. Байбика вспомнила, как ей много раз говорили, что Актолым – её рабыня. Значит, она должна выполнять всё, что она ей прикажет. И не сможет отказаться. И не сможет уйти. Ага… Тут же подойдя к отцу, седлавшему рядом с юртой коня, Байбика потребовала, чтобы её рабыню учили всему, чему учится она сама. Тогда она не будет одна. Отец удивился, но согласился легко. Почему же нет? Пусть развлекается дочь, да к тому же научится держать свою рабыню в строгости.
Так, совершенно неожиданно для себя, Актолым получила в руки лук и первую настоящую работу: делать всё, чтобы хозяйка было довольна. А хозяйка была очень довольна. Как держать лук, как накладывать стрелу, она показала рабыне сама. Показала всего один раз, а потом, смеясь, с удовольствием наблюдала её неуклюжие попытки делать всё правильно. На её фоне сама Байбика выглядела умелой и бывалой. Наконец-то всё встало на свои места! Так и должно быть: она дочь бея – малого кана – должна быть всегда и во всём лучше окружающих!
Но постепенно Актолым освоилась с новой игрушкой, стрелы летели всё более правильно, хоть и недалеко. Теперь Байбике оставалось радоваться только своей точности. Актолым ещё не удавалось часто попадать в выбранную хозяйкой цель. Но вскоре и в этом они сравнялись. У рабыни иногда получалось даже лучше. Байбике мешали эмоции, она думала лишь о том, как оказаться первой, а рабыня сосредотачивала внимание на самом выстреле. Да и этого самого внимания у неё было больше, просто в силу характера. Опять для Байбики настала пора обид, зависти и плохого настроения. Она начала цепляться к Актолым по всякому малейшему поводу и без него. Она то ругала её, то била. Что бы ни сделала Актолым – всё было плохо. Бросилась подбирать рассыпанные стрелы сразу после последнего выстрела – зачем так быстро? Может, хозяйка сама хотела это сделать! Не сразу побежала за ними – чего стоишь? Заснула? В общем, Актолым никак не могла угодить своей взбалмошной хозяйке. Но девочка была наблюдательна. Вскоре она заметила, что Байбика не слишком её достаёт, если ей удаётся попадать в цель большее количество раз, чем рабыне. Тут же Актолым сделала нужные выводы. Она стала промахиваться намеренно. Это нужно было делать аккуратно, чтобы хозяйка не заметила её хитрости и, как следствие, не разозлилась бы ещё больше. Актолым всячески выражала свою досаду после каждого промаха, показывая, что у неё ничего не получается, несмотря на все старания. Байбике это очень нравилось. Именно переживания рабыни, а не собственно её промахи. Она смеялась над ней, дразнила и с удовольствием показывала «неумехе», как нужно стрелять.
В результате, настроение скандалистки улучшилось, а рабыне стало спокойнее. Но при этом Актолым быстро сообразила, как извлечь пользу для себя и из этого положения. Если уж от неё потребовали умения пользоваться луком, нужно делать это хорошо, а не как придётся. И отношение хозяйки этому помешать не должно. Учёба продолжалась, приняв скрытую форму. Всё было просто. Выбрав точку справа или слева от указанной хозяйкой цели, Актолым старалась попасть именно в неё. Это тоже было соревнование, но соревнование с самой собой. Только она знала, где её цель, только она знала, удачен ли её выстрел. Часто они возвращались к юрте обе весьма довольные собой. Байбика гордилась тем, что в который уже раз переиграла свою маленькую рабыню, а Актолым, вынужденная идти с низко опущенной головой, изображая недовольство, внутренне торжествовала, потому что опять стреляла лучше своей хозяйки! И пусть это никому не было известно, но знала она сама, и этого ей было достаточно для маленькой радости.
***
Время шло, и Байбике наскучило играть только с молчаливой рабыней. Она стала искать способ развлечься по-другому. И нашла. Началось всё с того, что у Байбики пропал нож. Она очень им гордилась и всегда носила с собой. Рукоятка ножа была искусно сделана в виде дикой кошки, крадущейся к добыче. Нож достался её отцу при каком-то набеге. Но он был маленьким, как детская игрушка, и не годился для взрослого мужчины. Искал-оба отдал его своей дочери. Вот этот нож и пропал. Вечером он ещё был, Байбика играла им перед сном, по обыкновению хвастаясь и дразня свою рабыню тем, что у той никогда не будет такого красивого оружия, а утром она его не нашла. Байбика тут же обвинила в его пропаже Актолым, которая по её требованию, спала с ней рядом в юрте. Это было серьёзное обвинение, и, хотя у Актолым ножа не нашли, отец поверил дочери, и рабу наказали плетью. Байбика, наблюдая, как она плачет, вдруг почувствовала, что эта картина доставляет ей удовольствие. И дело было не в восстановлении справедливости (нож, кстати, нашёлся: он оказался между шкурами, на которых спала Байбика). Просто одно воспоминание о слезах Актолым вызывало улыбку на лице её хозяйки. Так приятно было видеть слёзы и беспомощность рабыни, сознавать, что она – хозяйка и может полностью распоряжаться её жизнью! И она стала искать возможность повторить удовольствие. Но самой ей никак не удавалось довести рабыню до слёз. Её удары были для этого слишком слабы. Тогда она стала жаловаться на Актолым отцу, обвиняя её во всём подряд. Это не всегда приводило к наказанию, но всё же, иногда её усилия имели успех. Оправданий рабыни никто не слушал, даже напротив – наказание было строже, если она начинала что-то говорить в свою защиту.
Сначала Актолым казалось, что она что-то стала делать не так, поэтому Байбика недовольна ею. Несправедливые обвинения казались ей следствием её же собственного неправильного поведения. Она пыталась исправить положение, доставить хозяйке удовольствие, точно и быстро выполняя все её распоряжения, которые частенько оказывались или глупыми, или трудновыполнимыми. Но это ничего не меняло. Байбика продолжала жаловаться на Актолым, подводя её под плеть. Рабыне не приходило в голову, что причиной всему было острое желание хозяйки обязательно видеть её слёзы, слышать её вскрики, когда плеть хлестала по плечам и спине. Не находя причины, Актолым возненавидела свою хозяйку. Она подчинялась безоговорочно, но ненавидела. С какого-то момента она не могла думать ни о чём, кроме одного: как досадить ей? Что придумать, чтобы доставить ей неприятность или хотя бы лишить удовольствия? Первым бунтом Актолым стало то, что она перестала намеренно стрелять мимо цели, а в скорости стрельбы она давно уже сравнялась со своей хозяйкой. Это оказалось очень приятно: не только самой сознавать, что ты ничем не уступаешь дочери бея, но и показывать ей это. Да к тому же знать, что хозяйка просто бесится от того, что все в аиле узнали, как рабыня, раз за разом, переигрывает свою хозяйку в стрельбе. Байбику не любили, поэтому не сочувствовали ей, насмехаясь при всяком удобном случае, напоминая, что раба стреляет лучше. Правда, самой Актолым это отношение к хозяйке приносило лишь новые неприятности. Мстя ей за насмешки других детей, Байбика стала вовсе невыносимой. К тому же всё это не изменило главного: Байбика оставалась её хозяйкой. Что бы ни чувствовала Актолым, как бы ни злилась на хозяйку, как бы велика ни была её ненависть, она обязана была подчиняться. И даже тени сомнения на этот счёт у неё не возникало. Она могла лишь сожалеть о том, что попала к такой плохой хозяйке, но ей даже в голову не приходило что-либо изменить. Всё было просто и понятно: Актолым родилась рабыней, Байбика – свободной. И не просто свободной, а дочерью бея. Значит, так было угодно Богам. А Боги не ошибаются. Значит, нужно слушаться хозяев, исполнять всё, что требовала от неё Байбика. Если слушаться, не нарушать правила, то Боги обязательно вознаградят за это. Как и чем вознаградят – это им виднее, но можно и попросить того, чего хочется. Вот она хотела играть, как другие дети, иметь лук, садиться на коня и попросила об этом главного Бога – Тенгри Ло, очень-очень попросила. И теперь у неё есть всё это. Актолым часто об этом думала перед тем, как заснуть. Это приносило хоть какое-то облегчение. Ведь если Тенгри-Ло исполнил эту её просьбу, то сможет потом исполнить и другую. Какую – Актолым пока не думала. Она знала, что просить его можно только о чём-то очень важном. Она ещё не знала, что для неё самое важное, а детское желание уже исполнено. Теперь она уже не маленькая (уже целых шесть лет живёт на свете!), значит, и просьба должна быть серьёзная. Вот разве что, избавиться от Байбики… Но понравится ли такая просьба Богам? Ведь это они сделали Актолым рабой, значит, так правильно. Нужно терпеть. А всё-таки…
Байбике тоже всё было ясно. Она – хозяйка по рождению, поэтому, чего бы она ни потребовала, Актолым обязана это выполнить. Но всё же, постоянно играть только с рабыней было скучно, и Байбика время от времени присоединялась к другим детям, всегда таская за собой Актолым. Прогнать дочь бея сразу они не могли, но всё равно почти всегда дело заканчивалось ссорой. А как-то раз получилось и вовсе плохо. Дети начали прогонять Байбику, толкая её, а когда она с Актолым, которая и в этот раз была рядом, побежали, за ними бросились все остальные и скоро догнали их.
В тот раз и хозяйка, и рабыня пришли к своей юрте с разбитыми носами, потирая ушибленные места. В результате Актолым здорово попало ещё и от Искал-оба за то, что не смогла защитить свою маленькую хозяйку. Актолым долго не могла успокоиться. Она не была виновата! Детей было много, среди них были ребята гораздо старше их с Байбикой, так что отбиться они ну никак не смогли бы! А если всё повторится? Ведь Байбика не станет меняться только из-за того, что её не желают принимать в игру. Что же делать? Всё решилось само собой.
Когда в следующий раз события повторились почти в точности, Актолым немного замешкалась, поскольку её сильно толкнули, и она упала. Когда она поднялась на ноги, за Байбикой уже гнались шестеро – четыре мальчишки и две девчонки. На бегу, они свистели и выкрикивали обидные слова. Можно было, конечно, подождать, чем всё закончиться, не сходя с места, но Актолым даже не обдумывала такой вариант. Она должна быть рядом с хозяйкой! И она бросилась вслед. Вот в чём ей не было равных в аиле, так это в беге. Она смогла бы опередить и многих взрослых, а уж догнать детей – проще простого! Но догнать-то можно, а вот перегнать, чтобы оказаться рядом с Байбикой, сложнее, ей просто не дадут этого сделать, собьют с ног или ещё что… Да и отбиваться потом от шестерых, чтобы вновь её наказали за синяки и ссадины на теле хозяйки? Ну, уж нет!
Дети бежали не общей группой, а растянувшись немного по степи. Быстро настигнув бежавшую последней девчонку, которая как раз и толкнула Актолым на землю, она сильно ударила её в спину обеими руками, уверенная, что та упадёт, а сама слегка вильнула в сторону, чтобы не споткнуться об упавшую. Всё удалось! Следующей оказалась вторая девчонка. С ней случилось то же самое. Затем та же участь постигла и мальчишку. Актолым вошла во вкус. Но следующие два преследователя бежали рядом, бок обок. «Уронить» сразу двоих не получиться, это она понимала. И тут же решила сделать немного по-другому. Сделав вид, что старается просто обогнать их, Актолым побежала слева, а в следующий миг сильно, всем корпусом, ударила левого мальчишку. Он, не ожидавший ничего подобного, споткнулся, пытаясь не потерять равновесия, взмахнул руками, и оказался на пути своего приятеля. Тот налетел на него, сам не желая этого, и сбил с ног. Но падая, первый увлёк за собой второго, зацепив за ногу, и оба покатились на траву. Впереди остался только один! Но это был уже почти юноша, сильный и рослый. Его просто так не собьёшь, не хватит сил. К тому же он, оглянувшись через плечо, успел оценить обстановку. И всё же Актолым победила и здесь. Она сократила расстояние между ними, а потом, собравшись, вся сжавшись, прыгнула вперёд и вниз. Её тело ударило бегущего по ногам. Мальчишка рухнул с каким-то удивлённым вскриком и тут же начал подниматься. Но не успел. Актолым, не делая попыток встать, успела схватить его за ногу, дёрнула и повалила вновь. В этот раз он ударился головой и остался сидеть на месте, предоставив Актолым возможность свободно бежать дальше и присоединиться к Байбике. Все остальные, подбежав к нему, остались рядом, тоже прекратив преследование.
На сей раз Актолым не только не наказали, а даже похвалили. Это было приятно, тем более, сама она считала, что есть, за что. А вот Байбике отец устроил выговор. Он сказал, что недоволен дочерью, её поведением.
– Ты уже не маленькая! Хватит вести себя так, как будто ты дочь простого пастуха! Ты – дочь бея и будущая жена бея. Хватит задирать и дразнить всех подряд. Тебя должны уважать! А как тут уважать, если каждый так и норовит стукнуть тебя? С этого дня я хочу видеть свою дочь взрослой, рассудительной. Умей скрыть свою злость или обиду, умей оставаться спокойной. Пусть другие показывают свои чувства, а ты должна сохранять достоинство. Я так хочу. А значит, так и будет. И почаще смотри на свою рабыню. Она умеет молчать и умеет делать то, что ей не нравится, незамедлительно и правильно. Тебе не помешает научиться тому же. В жизни часто приходится делать то, чего не хочется.
После разговора с отцом, Байбике пришлось очень трудно. Не так-то просто быстро изменить своё поведение. Но спорить с отцом не положено. Настроение у неё испортилось надолго. Особенно было обидно, что Искал-оба указал дочери на Актолым, как на пример для подражания. Вот уж, что было вовсе невыносимо! Да кто она такая, чтобы Байбика смотрела на неё?! Всё это привело к тому, что теперь Байбика вновь вернулась к своим придиркам и не упускала случая, чтобы доставить рабыне неприятности, порой весьма изощрённым способом.
Однажды, когда они возвратились из степи, где проверяли силки на зайцев, выяснилось, что в их отсутствие приходили хазары за обычной данью. Частью этой дани стала мать Актолым. Её увезли. Девочка не смогла даже попрощаться с ней. Они никогда не проводили вместе много времени, но все же мама была здесь, рядом, всегда можно было подойти к ней, прижаться, а она могла погладить по голове. А если было хоть немного времени, могла рассказать сказку или какую-нибудь историю. Актолым любила слушать, как мать говорила о своих Богах, которых почитал её народ. Сама Актолым знала только тех, кому молились в аиле, но мать слушала с удовольствием, воспринимая её слова, как ещё одну сказку. А теперь… Теперь она осталась совсем одна…
Актолым стояла за юртой и плакала тихо, чтобы никто не слышал. Но тот, кому это было нужно, кто ждал этого, услышал.
– Плачешь? – с жадностью заглядывая ей в лицо, спросила Байбика. – Ты не должна плакать! Ты должна благодарить меня. Ведь это я взяла тебя с собой. А то и тебя забрали бы хазары. А так ты осталась у нас. Разве ты не довольна? – и она усмехнулась, продолжая внимательно смотреть на заплаканную Актолым.
– Так ты знала, что придут хазары? – всё ещё не веря в такую подлость, спросила Актолым.
– Я? Конечно, знала! – засмеялась Байбика. – Об этом все знали. И то, что твою мать могут забрать, тоже знала. Это ты всё молчишь, ни с кем не разговариваешь, поэтому ничего и не знаешь. Значит, так тебе и надо! – и она, всё ещё хихикая от удовольствия, пошла прочь, весьма собой довольная.
Актолым смотрела ей вслед и чувствовала, как горечь от потери сменяется глухой ненавистью к хозяйке. Это чувство отличалось от того, что она испытывала раньше – серьёзнее и сильнее. Оно определяло всё её дальнейшее поведение, заполняло все мысли, без него теперь невозможно было представить ни дня. Глаза высохли, слёзы со щёк она вытерла рукавом. И в эту минуту поняла, как досадить Байбике. Она так откровенно радовалась слезам рабыни! Что ж, больше она их не увидит! Ни-ког-да. Никогда Актолым больше не покажет, что ей плохо или больно. Пусть злиться хозяйка! Это было первое серьёзное, недетское решение, которое приняла Актолым. Она прекрасно понимала, что после этого ей станет ещё тяжелее, но не отступила. Вместе с ненавистью в ней поднимала голову гордость, до поры дремавшая где-то глубоко в душе, гордость, которая проснулась, чтобы дать отпор унижению и несправедливости, не оглядываясь на последствия.
Когда в следующий раз Байбика приготовилась насладиться картиной наказания, слезами рабыни, ей это не удалось. Хотя плечи Актолым вздрагивали от каждого удара, но, ни слёз, ни стонов не было. Байбика была в недоумении. Она заявила брату, в руке у которого была плеть, что он пожалел Актолым, и потребовала повторить наказание. Брат только пожал плечами и ушёл. Он не считал нужным что-то менять. Наказание было? Было. На этом – всё.
Через некоторое время сцена повторилась ещё несколько раз. Ничего не изменилось, кроме одного: Актолым перестала даже вздрагивать. Так Байбика лишилась ставшего уже привычным удовольствия. Последствия не замедлили сказаться. Она перестала постоянно жаловаться на рабыню. А какой интерес? Она вовсе перестала её замечать, хотя и брала с собой, когда уходила с отцом в степь. Теперь Актолым чаще работала по приказу Амаги. Она больше уставала, зато её почти не наказывали, поскольку она была внимательна, исполнительна и старательна. Иногда Амага даже хвалила рабыню, и Актолым чувствовала к ней почти симпатию. По крайней мере, она не злилась на неё, воспринимая, как «правильную» хозяйку.
***
На зимовку, как всегда, пришли в кышлаг. Он располагался среди камней и оставшихся укреплений какого-то города, давно, очень давно разрушенного врагами и временем. Юрты, даже большие, установили на земле. В центре стояло жилище Искал-оба в окружении его стад, а остальные вокруг, ближе к бывшим стенам, вернее к тому, что от них осталось. Недалеко было море Каргалук. Сильные ветра сдували с прибрежных лугов сухой снег, и высокие, высохшие на солнце травы выглядывали из-под оставшегося на земле тонкого снежного ковра. Это был хоть какой-то корм для стад, хоть и порядком поредевшим после традиционного осеннего забоя скота, но всё же достаточно многочисленных. Кроме того, по балкам, тут и там прорезавшим степь, росли кусты и низкие деревья. Их молодыми веточками тоже можно было прокормиться. Но в целом зима каждый раз приносила с собой не только холод, но и голод, а бывало и падёж скота.
Время от времени устраивалась охота. Добывали птицу, оленей, диких лошадей – тарпанов. В одиночку брали лисиц, зайцев. Как-то раз решили разделаться со стаей волков, бродившей по-соседству и неоднократно тревожившей скот. И если бы только тревожащей! Те, чьи юрты стояли с краю, не досчитались уже не одной овцы. Решено было дать волкам такой урок, чтобы, если даже и уйдёт кто-то из них живым, больше к селению не подойдёт.
***
Всё складывалось удачно. Стаю нашли быстро. Подняли. Погнали. Волки были сытые (в эту ночь им удалось зарезать ещё нескольких овец), так что, отяжелев от обильной еды, бежали неохотно. Вскоре всадники стали настигать стаю. Впереди всех, рядом с Искал-оба, скакали его младший сын Сырчан и Байбика. Она, во что бы то ни стало, хотела добыть волка. Ну, хотя бы принять участие!
Стая стала поворачивать влево, и теперь Байбика и Сырчан с отцом ещё больше приблизились к волкам, так как первыми среагировали на их движение и срезали путь. Рядом с ними находилась только Актолым. Это было желание Байбики. Рабыня должна была видеть торжество хозяйки, видеть и завидовать тому, что она может делать всё, чего захочет, и делать умело!
Но пока что Актолым видела перед собой только круп лошади хозяйки, стараясь точно выполнить её приказ: держаться сзади и не отставать. Что там делается впереди, её интересовало мало, поэтому она не поняла причину предостерегающего крика бея. А всё было просто. От стаи, настигаемой людьми, отделились три матёрых волка и кинулись на преследователей. Ни брат, ни сестра не успели ничего сделать, даже сообразить ничего не успели, а их лошади уже падали на снег одна с распоротым брюхом, другая с разорванным горлом. Ударив, оба волка, рыча, развернулись и кинулись догонять стаю, но третий не ушёл. Он прыгнул на упавшего человека, метя ему в горло. Но, взвизгнув, дёрнулся уже в прыжке и промахнулся – зубы сомкнулись на руке. Тут же вскочил, словно не замечая торчащей из бока стрелы и, вздыбив шерсть, бросился на виновника боли, которую он испытывал. Вторая стрела, выпущенная из более серьёзного оружия, остановила его навсегда.
Искал-оба внимательно смотрел на рабыню, уже спокойно убирающую свой небольшой лук. Она тоже взглянула на него. В светлых глазах – ни возбуждения, ни страха. У неё был вид человека, просто хорошо сделавшего свою работу и сознающего это.
Зато стоявшая в стороне Байбика, кусая губу, опять злилась. Надо отдать ей должное: она успела, извернувшись, как кошка, спрыгнуть с падающей лошади и даже устояла на ногах. Потому волк и бросился не на неё, а на лежащего Сырчана, казавшегося зверю более лёгкой добычей. Но это Байбика заслугой не считала. Как она ненавидела сейчас Актолым! Ну, надо же, какая досада! Это должен был быть её выстрел! Это она должна была спасти брата! Она, а не рабыня!
Между тем погоня прекратилась, все собрались возле раненого Сырчана. Стая ушла. Ушла, благодаря тому, кто пожертвовал своей жизнью, кто пересилил свой неизмеримый, извечный страх перед человеком ради своего племени.
***
После этого случая на Актолым многие стали смотреть по-другому, её отличали от остальных рабынь. Амага начала особо привечать девочку, обращаясь с ней не как с рабыней, а, скорее, как с чагой, служанкой. Байбике теперь и вовсе не удавалось её оговаривать. Амага многое замечала и раньше, но предпочитала не вмешиваться. Теперь она частенько останавливала мужа, готового поверить дочери. Байбика опять злилась, дулась на мать, но ничего изменить не могла. Для Актолым началась более или менее спокойная жизнь. Даже в степь с собой Байбика её больше не брала. Она предпочла сделать вид, что у неё нет, и никогда не было рабыни Актолым. Она теперь была или рядом с отцом и братьями, или проводила время со сверстниками, с которыми, исполняя волю отца, научилась кое-как ладить. Актолым ни с кем, кроме хозяев, не разговаривала, ни к кому не подходила. Если у неё выдавалась свободная минута, она или просто садилась и отдыхала, или развлекалась всё так же, как раньше: бросала камни в выбранную цель. Но теперь в этом занятии она стала мастером, с ней никто не смог бы сравниться, если бы захотел посоревноваться. Бывало, что она брала лук и стреляла в птиц, прилетавших поживиться чем-нибудь у человеческого жилья. Лук её уже был не той детской игрушкой, с которым она училась, но не мог считаться и настоящим, боевым. Он был слабее, бил ближе, чем луки мужчин. Но для восьмилетней девочки вполне подходил.
Жизнь аила не была однообразной. События шли чередой одно другим, но не изменяли основного уклада. То хазары, недовольные чем-то, попытались напасть на стоянку степняков, но получили отпор; то сами печенеги отправили молодых воинов к границам Руси за очередной партией рабов; то на охоте погибли два человека, затоптанные табуном испуганных тарпанов… За одним происшествием следовало другое, за зимой – лето, а потом – опять зима. Но по большому счёту в аиле ничего не менялось. Казалось, что время скользит мимо, не задевая его.
Всё закончилось в один день.
***
Был конец зимы. В кышлаге ждали, что вот уже скоро вскроется море, и можно будет вдоволь поесть рыбы. А после и в дорогу пора собираться: отощавший скот тосковал по свежей травке. А пока что намечалась большая охота, последняя в эту зиму, поскольку зверь скоро начнёт линять, и шкуры совсем потеряют ценность. Много людей – мужчин и женщин – ушло на рассвете в степь на несколько дней. В кышлаге осталась небольшая часть воинов, старики, дети и те женщины, которые были заняты хозяйством. Байбика, как всегда, ушла с отцом. Теперь она была признанной удачливой охотницей и прекрасным стрелком. Рядом с ней часто оказывался Алтунол – её будущий муж. Он вовсе не возражал против того, чтобы взять в жёны дочь своего дяди. Этого события ждали в обеих семьях и надеялись, что оно не задержится. Праздник намечали на осень – ведь Байбике исполнилось уже одиннадцать!
После ухода охотников прошли только сутки, когда аил проснулся от внезапных яростных криков. Это были хазары. Недовольные тем, что многие печенежские беи перестали платить им дань, они решили взять её сами. Дождавшись, чтобы большая часть воинов покинула кышлаг, они окружили его и напали на полусонных печенегов. Степняки отбивались стойко, понимая, что лучше умереть от стрел или меча здесь, возле родных юрт, чем где-то в хазарском плену от непосильной работы или болезней. Но силы были слишком неравны. Ни дети, ни старики не могли оказать врагу достойного сопротивления, а воинов было слишком мало. Женщины бились умело, они владели не только луками, но и лёгкими кривыми мечами и ножами, но их тоже было мало и пеших, а хазар – много и конных.
Рабы сопротивлялись вяло, им было, в общем-то, всё равно, на кого работать. Актолым тоже, выстрелив несколько раз из своего лука, поискала глазами, куда бы скрыться. Может, удастся в этой суматохе спрятаться. Вдруг она увидела, как совсем рядом с ней Амага со стрелой в груди медленно оседает на землю, так и не выпустив из рук лука… В эту секунду было забыто всё: что она рабыня, что Амага – мать её мучительницы, что она только что хотела спрятаться. Амага была единственным человеком, к которому девушка испытывала какие-то тёплые чувства. Только ей не была безразлична рабыня. Пусть это чувство нельзя назвать любовью, но всё же Амагу она не считала чужой.
Актолым подхватила лук хозяйки из её руки и начала пускать стрелы с такой скоростью и точностью, что несколько минут к ней никто не решался приблизиться. Но потом несколько человек подобрались сзади, пройдя через полуобрушенную юрту, и схватили девушку. Она брыкалась, кусалась, как дикий зверь, но ничего не могла сделать против нескольких сильных мужчин, один из которых, устав возиться с ней, стукнул Актолым по голове, и она потеряла сознание.
Актолым очнулась, когда пленников грузили на их же собственные повозки. В другие сваливали всё более или менее ценное, что удалось обнаружить в селении. Хазарам повезло: аилы, зимовавшие здесь, были богатыми. На повозках появилась посуда, украшенная золотом и целиком золотая, дорогое оружие, ткани и шкуры. Скот брать не стали, он задержал бы в дороге, а нужно было уйти как можно дальше, прежде чем вернутся охотники. Взяли только всех лошадей и верблюдов, некоторых из которых запрягли в повозки вместо быков для большей скорости передвижения, и спешно покинули кышлаг, уходя на восток. Раненых добивать не стали, на это просто не было времени.
***
Охотники возвращались довольные, с большой добычей. Они ехали весёлые, обсуждая в шутку, как будут делить шкуры и деньги от их продажи. О том, что в их отсутствие что-то случилось, они догадались, ещё не приблизившись к кышлагу. Стояла ясная, тихая погода, давно должны были показаться дымы над селением, но вместо них вился один едва заметный слабый дымок. Разговоры утихли сами собой, люди, сначала в недоумении остановившись, не сговариваясь, ускорили движение. Когда вдали, наконец, показался кышлаг, охотники с трудом осознали, что представшая перед ними картина разорения не снится им, не мерещится. Оставив на месте нагруженные мясом и шкурами повозки, они бросились вперёд. По всему селению жалобно блеяли овцы, стараясь держаться поближе к упавшим юртам. Судя по всему, следом за врагами здесь побывали волки. Ни лошадей, ни верблюдов не было видно, только быки медленно перемещались среди хаоса.
В одной из больших юрт находились все, кому повезло уцелеть. Раненых было около двух десятков человек. Они рассказали, что, когда хазары ушли, забрав с собой пленных и добро, раненые люди стали собираться вместе. То есть те, кто мог передвигаться. Стали осматриваться. Некоторым, пока ещё живым, помочь уже было нельзя. Других можно было попытаться спасти. Пока хоть что-то удалось сделать – оказать помощь, привести в порядок хоть одну юрту, поставив её заново, чтобы собраться в ней всем вместе – стемнело. Наступила ночь. А вместе с ночью пришли волки. Отбиваться от них было нечем и некому. Овцы в панике бестолково сбивались в кучу, но волки даже внимания на них не обратили. Они пришли на запах крови и нашли её… Сначала они прикончили тех, кто ещё был жив, а потом, подкрепившись здесь же, на месте, отволокли несколько тел подальше в степь. На следующий день люди оплакивали погибших, но не имели ни сил, ни возможности их похоронить. Просто стащили тела в одно место и прикрыли войлоками от упавших юрт. Но это не помогло. Ночью атака волков повторилась. Это была уже другая стая – худые голодные звери, обезумев от запаха крови, всё ещё густо висевшего в воздухе, разворошили, растерзали груду войлоков и добрались до желанной добычи…
Постепенно вся картина прояснилась. Но первая реакция людей – ужас и боль – быстро прошла, сменившись яростным желанием отомстить. И вернуть хотя бы тех, кого увели с собой хазары.
След на снегу был виден чётко. Оставалось лишь дать лошадям передохнуть, и можно было отправляться в погоню. Остаток дня потратили на то, чтобы немного привести в порядок кышлаг, устроить раненых поудобнее и привезти добычу, брошенную на подходе к селению. Ночью вновь повсюду был слышен волчий вой. Но звери, во-первых, были сыты, а во-вторых, прекрасно понимали, что теперь, когда людская стая опять стала многочисленной, им вряд ли что-то достанется.
Утром, оставив в кышлаге всех женщин и часть мужчин, взяв наиболее сильных лошадей, поспешили по следу врагов. Шли до самого вечера. Устраиваясь на ночёвку, многие с тревогой смотрели на красный шар солнца, опускавшийся за горизонт, словно в пылающий очаг. Проснувшись, все убедились, что опасения были не напрасны – поднялся ветер. Несмотря на это, люди упрямо гнали лошадей вперёд, надеясь, что он не усилится. Но к середине дня не просто усилился ветер. К нему добавился ещё и снегопад. Снег сыпался не хлопьями, а твёрдой мелкой крупой, которая резала лицо, шею и открытые кисти рук. Каждый прикрывался, как мог, а лошади отворачивали морды в сторону. Всё кругом заволокло серой мутью, такой плотной, что соседнего всадника ещё как-то можно было различить, а следующий уже терялся в мечущемся снежном месиве. Казалось, снег летел со всех сторон разом – слева, справа, сверху и даже снизу, из-под копыт лошадей. Решено было остановиться. Лошади тут же повернулись к ветру хвостами, понуро опустив головы и тесно прижавшись друг к другу, а люди уселись у их ног.
Буран закончился только ночью. Ветер ослаб, только порывами изредка напоминая о себе. Небо очистилось, и теперь над головами людей и животных сверкали звёзды, такие яркие, будто их вычистил жёсткий снег.
След пропал. Он был надёжно укрыт от глаз наметенными слоями снега. Утром всё же сделали попытку отыскать хоть какой-то намёк на него. Но быстро выяснилось, что, двигаясь в буране, они сильно отклонились к северу и теперь уже не смогли бы продолжить преследование, как бы им этого ни хотелось. Пришлось смириться и возвращаться ни с чем. Возвращаться, чтобы возродить жизнь своих аилов. На это нужны были силы. Для этого нужны были воины. Искал-оба повернул в обратный путь.