Мысль, что я что-то решаю в этой жизни, приятно щекочет между лопаток — у меня там самолюбие. Расправляются плечи, живот вперед, выше нос. Орел, да и только! Но кого я обманываю? Все, что со мной происходит — хорошее и не очень — происходит не по моей воле, редко совпадает с моими планами, и никогда так, как я этого хотел бы. Каждый день передо мной разворачивается хитрая, сложная и прекрасная игра. Она то захватывает меня, вовлекая в свой сюжет, то выбрасывает на обочину повествования, и тогда я с удовольствием становлюсь простым зрителем. И все, что остается мне делать, чтобы хоть как-то соответствовать моменту — это, по возможности, с достоинством дожидаться антракта, а там, глядишь, и буфет откроют. Как жаль, ах, как жаль, что в самом начале мне не дали программку!
Свободный выбор, говорите? Это когда ясна мизансцена, видны возможные варианты ее развития и очевидны последствия принятых решений? Нет, не слышал…
У нас в школе, в каморке, что за актовым залом, репетировал школьный ансамбль. Вокально-инструментальный, под названием «Гелиос». Руководил им, само собой, учитель музыки — Михал Иваныч. В начальных классах мы его сильно доводили на уроках — музыка ведь не математика или лит-ра! — за что Михал Иваныч, в свою очередь, выгонял нас в коридор, ставил двойки, писал красной ручкой в дневнике. В общем, нормальная школьная история.
Надо сказать, что до восьмого класса я учился хорошо, без «троек». Но из-за этого страдал мой авторитет среди «продвинутой» молодежи моего класса: пацаны смотрели на меня с недоверием, девочки не смотрели вовсе. Поэтому безотлагательно нужно было скатываться в «крепкие троечники», портить карму мелким хулиганством и актами неповиновения завучу. Чем я, собственно, и занялся вплоть до выпускного в девятом классе. Ни я, ни любимая школа в полном преподавательском составе, не могли дождаться, когда помашем друг другу ручкой. Никто не знал, что ждет меня дальше. Впрочем, школа догадывалась: на моем горизонте уже маячило многопрофильное училище, в миру нежно называемое «бакланкой».
Итак, на дворе 1992 год, впереди туманные перспективы и (я пока этого не знаю) грозные семь лет до Миллениума. В голове сквозняк, на руках аттестат девятиклассника, а на душе скребутся кошки. Я шагаю пустыми школьными коридорами — надо собрать еще какие-то бумажки, сдать учебники в библиотеку и попрощаться с «класснухой».
Перехватывает меня Михал Иваныч — мол, зайди. В кабинете музыки безлюдно, непривычно тихо и уныло. Михал Иваныч достает из кармана спичечный коробок и начинает отбивать им по столу сложный ритмический рисунок: «така-титак-та-тика! така-титак-та-тикатам!». Молчу, жду. Он протягивает мне коробок.
— Повтори!
Отбиваю довольно чисто. Така-титак-та-тика! Така-титак-та-тикатам! Учитель удовлетворенно кивает, тянет меня вглубь кабинета, снимает со стены бас-гитару и передает ее мне.
— Надень-ка! Удержишь?
На плечи приятным весом ложится изделие РОСМУЗПРОМа — легендарная бас-гитара «Урал». Тяжеленная, как извечная тоска прыщавого юноши по женщине. Я прошелся по струнам: соль, ре, ля, ми.
— Значит, так, — сказал учитель. — Будешь басистом в ансамбле! Сдавай документы обратно в учительскую, сошлешься на меня. Доучишься десятый-одиннадцатый классы. И попробуй только пропустить хоть одну репетицию!
Вот так, волей судьбы и учителя музыки, я провел в стенах школы еще два года — с 92-го по 94-й. Уверен, меня и еще нескольких одноклассников это спасло от большой беды. В стране разверзлось настоящее пекло: непонятки, голод, уголовщина, безработица. Вокруг грохотала, полыхала, выла, будто раненая, молодая Россия. Уже тогда мы начали терять своих сверстников одного за другим, тех, что вырвались во взрослую жизнь раньше нас. Но неизменно три раза в неделю, в понедельник, среду и пятницу, после уроков, несколько мальчиков и девочек, горячо влюбленных друг в друга, собирались в каморке, что за актовым залом, репетировали до опупения и надеялись — боялись, но надеялись, — что самым страшным событием в их жизни будет только предстоящий смотр школьных музыкальных коллективов.