Пашку мать не смогла добудиться с утра. Как она ни кричала, как ни грозила, как ни причитала, Пашка не вставал. Мать решила померить ему температуру. Она просто положила градусник на его огненную грудь – ртуть тут же добежала до отметки 41, 7.
Боясь увидеть запредельную температуру, она схватила градусник, стрясла его и ещё раз приложила к груди сына. И снова в момент – 41,8.
Не сказав мне ни слова, она сама побежала за фельдшером, благо он жил недалеко от нас.
Старый фельдшер, увидевший больного своими глазами, внимательно смотрел на градусник. По мере того, как ртуть бежала к наивысшим отметкам, он всё больше округлял глаза и поднимал на лоб свои выпукло –вогнутые линзы очков.
Пашка бредил. Его спутанное сознание рисовало какие-то странные картины жизни. Он постоянно обращался к маме с просьбой запрягать лошадей, объясняя это тем, что ему срочно надо домой, а он ещё чего-то важного здесь не сделал. Вот сделает, и в дорогу пора.
Мама растерянно посмотрела на старого деревенского фельдшера:
- Яков Моисеевич, что это? Что он говорит?
Фельдшер, отводя глаза в сторону, словно стыдясь, что ничем не может помочь нашему Пашке тихо, но твёрдо пробормотал:
- Мужайтесь, голубушка! Это агония! Я думаю, до утра он не доживёт!
Собрал свой лекарский чемоданчик и ушёл, оставив нас один на один с нашим неожиданным горем.
Я, терзаемый нашей с Пашкой тайной, всё вывалил матери: и про клад, и про проклятие в свитке, который хозяин клада наложил на свои сокровища.
- К Салтычихе надо шибче бежать, - сказала тётя Рая, мамкина подружка. – Что стоишь толкушкой, беги!
Мать опрометью выскочила из дома.
Салтычихой называли старую деревенскую ведьму, не знаю, почему: то ли фамилия у неё была Салтыкова, то ли нрав крутой и жестокий, как у одноимённой известной исторической личности.
Разговор, которой состоялся у матери с ведьмой, я услышал позже, когда эта история подходила к завершению. Мать, сидя на кухне за старым самоваром, рассказывала тёте Рае, как молила ведьму помочь спасти нашего Пашку.
***
- Чего пришла незвано-непрошено? – в штыки встретила Салтычиха свою односельчанку.
- Помоги, бабушка, ради Христа помоги!
Салтычиху аж всю передёрнуло:
- Не тем ты именем просишь!
Мать не сразу догадалась, о чём это она, потому продолжила:
- Помоги! Пашка мой помирает! Фельдшер сказал – агония!
Салтычиха долгим и пронизывающим взглядом буровила мать.
- Помирает! Помирает, да не помрёт!
Бабка говорила загадками, которые мать от горя и от страха просто не в состоянии была понять.
- Жди здесь!
Салтычиха вышла в сени. Её не было минут десять, но матери казалось, её не было вечность. Взгляд женщины шаркал по комнате, натыкаясь на лишь хозяйке понятные предметы: банки с отварами, склянки с непонятным содержимым, перевязанные букетики сушёной травы.
Ведьма зашла в комнату, кряхтя и что-то причитая. Было видно, что ей с трудом даётся каждый шаг.
- Вот тебе настой. Дай сыну попить. А вот тебе травка, подожги её и затуши тут же и изголовье парню этим дымом окури. Три раза пои – силы возвращай, три раза окуривай – смерть отгоняй. Травки заговорённой три букетика тебе даю. Делай, что велю каждый час, начиная я с полуночи.
Мать поверила ей – уж больно уверенно раскладывала всё по полочкам ведьма.
- А фельдшер наш и в правду мастак – до утра, говорит, не доживёт.. И не дожил бы. Сегодня его хотели забрать… Хотели, да не заберут, я не дам..
Мать кинулась ей в ноги:
- Спасибо, бабушка!
-Ну, будя, будя! Не люблю я этого, - железным тоном пресекла она материнскую благодарность. Потом продолжила:
- Не дам...А потому что писанное нельзя нарушать… Сказано: «убиенному быть», значит, и забрать так должны…А не от болезни умереть…
Мать в ужасе смотрела на ведьму. Та, прочитав вопрос в глазах несчастной женщины, ехидно добавила:
- А ты как хотела! Сказано ведь, не твоё – не бери!
- Ну, как же «не твоё»? Наше ведь. Дед мой клад прятал. А дети мои ему - внуки значит, «плоть от плоти».
- «Плоть от плоти»? – засмеялась, вопрошая, ведьма. – Так ты думаешь, что это клад твоего деда? – её смех звучал всё громче и пугающе раскатистее.
Насилу остановившись, она сказала несчастной женщине:
- Ну, ладно! Иди, делай, что велено! А завтра жду тебя – разговор у нас долгий будет и обстоятельный!
Мать сделала всё так, как велела Салтычиха. Пашка перестал бредить, крепко заснул, утром не проснулся, тихо сопел себе, как младенец.
Мать утром побежала к Салтычихе.
- Ну, что живой? – хитро спросила ведьма.
- Живой, бабушка, живой! Спасибо тебе! – мать положила на стол большой шматок сала, завёрнутый в холстину. – Вот, бабушка, не побрезгуй. Благодарствую.
Старуха не побрезговала, сало взяла.
Села за стол и, скрестив руки перед собой, уставилась на мать.
- Не поняла я бабушка слов твоих вчера про то, что Пашке моему придётся ответить за клад, что умереть он должен, - с тревогой спросила женщина.
- Не умереть, а погибнуть, сказано же: «быть убиенному» - пророчество слово в слово должно сбыться,- ответила старуха.
- А можно ли спасти сына моего от смерти, бабушка? – с надеждой просила мать.
Ведьма молчала, словно испытывая на прочность материнскую любовь.
- Можно-то можно, только клад-то хозяину вернуть надо, вернее хозяйке.
- А разве это не деда моего клад?
- Это с какого перепугу-то деда твоего? – возмутилась ведьма. – У деда твоего он откуда?
- Я уж и не помню, что об этом в семье говорили.
- А я тебе скажу, раз не помнишь: сундучок это с сокровищами твой дед Илья вместе с босотой беспорточной у барина вашего отобрал, у Платона Ивановича Салтыкова, отца моего! – последние слова ведьма произнесла громко, гордо, выпрямляя, насколько это возможно, сгорбленную старческую спину.
- А заговорила эти сокровища матушка моя, урождённая княгиня Славгородская. И если бы не ваша революция проклятущая батрачила бы ты сейчас на меня.
Мать была ошарашена признанием ведьмы. Такого поворота событий она никак не ожидала.
-Ну, да ладно, дело прошлое. Прощают вас, убогих, родители мои. Сниму я с сына твоего проклятие, матушкой моей наложенное. Только ты должна сокровища моего рода вернуть. Лишь тогда я смогу покинуть этот мир, когда волю отца своего выполню – клад нашему роду верну. Зажилась я на этом свете, к ним давно уйти хотела, да не могла.
Мать, потрясённая всем услышанным, побежала за сундучком и принесла его ведьме, вернула всё истинной владелице.
- Бабушка, я хочу быть уверенной, что с сыном моим ничего не случится,- решила попросить хоть каких-нибудь гарантий женщина.
- Моё слово не вода. Моё слово крепко, и дело моё лепко. Через три дня услышишь, что паренька одного пьяный мужик на грузовике сбил, так вот знай – сын твой там был должен «быть убиенным». Но ты ему жизнь «купила», так что живи спокойно.
***
Наутро мать услышала, как бабы возле правления говорили, будто Салтычиха ночью в доме своём заживо сгорела. Вроде как подпёр кто-то ей дверь снаружи бревном неподъёмным и поджёг. Соседи видели, как она в огне металась, от окна к окну бросалась, только не о помощи просила, а смеялась будто бы над кем-то, словно своей смерти рада была.
На третий день после смерти приснилась она матери Пашки. Явилась и говорит:
- Обманула ты меня, Евдокия! Не было в сундучке жука-скарабея. Моя брошь ко мне вернётся, а вам обман дорого обойдётся. Не ты, так сын твой мне её принесёт ещё до полудня…
Проснулась женщина и не поймёт, про какого жука спрашивала ведьма.
Стала она постель Пашке перестилать, тряхнула одеяло, глядь, ей под ноги какая-то штуковина упала. Пригляделась, а это брошка вся в бриллиантах да изумрудах в виде жука-скарабея. Так вот чём Салтычиха ей во сне говорила…
Мать глянула в окно – возле нашего дома собралась чуть ли не вся деревня. Она вышла на крыльцо – народ стоял молча, глядя на неё, пытаясь уловить выражение лица несчастной женщины.
Вдруг кто-то в центре толпы запричитал: «Горе-то какое!» С другой стороны к причитаниям присоединили вопрос: «Да как же их, супостатов, земля носит – пьяными за руль садятся?» «Мальчишка ведь ещё совсем!» - подытожил кто-то из толпы.
Она всё сразу поняла. Пелена застелила глаза. Перед толпой односельчан лежала в глубоком обмороке несчастная женщина, мать, потерявшая сына…