На улице шёл снег. Элеонора тоже шла, с тяжеленными пакетами из магазина. Морозная ночь сказала её аккумулятору: "Ша!" Машина не завелась.
Поход в магазин можно было и отложить, но вечером обещались нагрянуть гости. Эля сунулась шарить по сусекам - а там всё не в товарном количестве. Пришлось идти за хлебом насущным.
Эля вязла в свежем размешанном снеге, который дворники не успевали убирать, но миссия была почти выполнена. Она доковыляла до двора. И, видимо, расслабилась - с ногами не совладала.
Перед глазами промелькнули сугробы, соседские машины, ветки деревьев. На сцену вышло небо. Под ручку с острой болью в затылке и копчике. Под аккомпанемент хруста и звона бьющегося стекла.
Небу стало стыдно. Оно покраснело, побледнело, наконец, приняло привычный серый цвет. Слезы брызнули из Элеонориных глаз. Больно, холодно и мокро, а еще больше обидно из-за непоправимой утраты. Из правого пакета сочилась бордовая струйка. «Саперави»! Эля предвкушала тёплый камерный вечер под глинтвейн, а тут это вот всё...
Из левого пакета выкатилась коробке с безе. Есть можно, но в виде лома. И яйца. Это они так противно хрустнули, как пить дать! Элеоноре захотелось завыть от невезухи и жалости к себе.
И тут она вдруг увидела себя со стороны. На белом снежке двора лежит тетя лет средних, а веса преклонного, лежит враскоряку, как цыплёнок табака. По правую руку - красное винцо струится, по левую - несостоявшаяся куриная жизнь плавно перетекает в несостоявшийся омлет. Затылок с копчиком спорят, кто сильнее хряснулся. И на всё это великолепие синички с дерева смотрят. Того гляди семечку выронят от изумления, а то и что другое обронят, не в силах сдержать восторга!
Элю пробил ржач. Полежала она в корчах с минутку, а потом начала выпутываться из пакетов, собирать в кучу руки-ноги и принимать вертикаль. Всё-таки чувство юмора непобедимая вещь! Особенно при поддержке винных паров утёкшего «Саперави».