Олег Николаевич уже около суток ехал в поезде в дальнюю командировку. Поезд последние два часа двигался чрезвычайно медленно, что по-своему угнетало мужчину: он поскорее хотел добраться до места и покинуть вагон.
Дело было не только в общей усталости от поездки: ему досаждали попутчики: молодая женщина с вечно хулиганящим ребёнком и неопрятная, неприятная на вид цыганка. Они подсели к нему в купе ещё с вечера, и про спокойную дорогу можно было забыть: мальчик лет восьми постоянно куда-то лазал, спускался, задавал уставшей матери многочисленные глупые вопросы, на которые она уже откровенно и без стеснения посторонних начинала отвечать: "Не беси меня. Замолчи и сядь спокойно". Но мальчик страдал какой-то неусидчивостью, будто испорченный механизм внутри него заставлял ребёнка кривляться и ёрничать, мучая, как казалось, и самого себя.
Молодая цыганка на вид лет тридцати сидела всю дорогу молча и смотря в окно. Лишь иногда Олег Николаевич ловил на себе её дикий и одновременно наглый недобрый взгляд. Было ощущение, что она смотрит ему в душу, пытаясь засунуть туда свою грязную липкую руку. Олег Николаевич брезгливо морщился и гнал от себя эти неприятные и гадливые мысли.
Ещё больше дискомфорта доставляла и тот факт, что зайдя на одной из стоянок в своё в купе, слишком резко и неожиданно раскрыв дверь - он увидел, как молодая цыганка впопыхах прячет за резинку чулка коричневый кошелёк. Она резко взглянула на него, мужчина отпрянул и извинился за неуместное вторжение. Цыганка промолчала, одёрнула юбку и снова уселась на купейное место, но с того времени напряжение между ними только возросло: он теперь, при её исподволь рассматривании, чувствовал не только дискомфорт от какого-то чужеродного, непонятного и враждебного взгляда, но и досаду с неудобством за свою оплошность, что невольно подсмотрел, где она прячет деньги, а так же видел оголённую по бедро ногу.
Мужчине показалось, что факт подсматривания её оголённых ног цыганку не смутил. Он чувствовал в ней наглость и развязанность; оскорблённым целомудрием там не пахло. Цыганку, кажется, больше тревожил факт подсмотренного местоположения кошелька. И вскоре Олег Николаевич понял, почему.
На подъезде к очередной станции молодая женщина с неугомонным ребёнком вдруг начала быстро и судорожно перебирать свои вещи, капаться и вытряхивать сумки, и тревожно спросила у игравшего на верхней полке сына:
-Павлуша, ты не брал мой кошелёк?
Ребёнок продолжал увлечённо играть, не обращая внимания на вопрос уставшей матери.
-Я тебе говорю: ты не брал кошелёк? Коричневый такой, в этой сумке лежал.
Мужчина поначалу не связал воедино эту пропажу с тем подсмотренным быстрым припрятыванием кошелька под чулок их попутчицы. Он продолжал с интересом наблюдать за поисками пропажи молодой мамаши, как вдруг отчётливо почувствовал боковым зрением, что цыганка пристально уставилась на него. Олег Николаевич перевёл взгляд на неё и всё понял, но вместе с тем он онемел: этот жгучий наглый и бесцеремонный взгляд настолько обескуражил его, как будто пригвоздил к стенке, что мужчина лишь с удивлением уставился под стол, чувствуя параллельно, что кто-то давит ему на ступню. Это была ступня цыганки, и Олег Николаевич не смог ничего сказать. Он медленно освободил свою ногу из под гнёта цыганского носка и безучастно уставился в окно, оставив женщину, потерявшую кошелёк, один на один со своими бессмысленными поисками. Ему было стыдно, но подсказать ей, кто виновник её пропажи, он в данную минуту не мог.
Женщина же, обратившись к попутчикам с просьбой вернуть кошелёк проводнику, если вдруг случайно его найдут в своих вещах или белье, расстроенная вышла вместе с сыном на следующей станции. Для неё она была конечной.
Теперь ситуация стала ещё более странной. К чувству вины перед молодой потерявшей кошелёк женщиной примешалось чувство непомерного отвращения к грязной и подлой цыганке. Но поделать теперь мужчина ничего не мог, дело было уже сделано, а время - упущено. Оставалось пенять на себя за мимолётное малодушие. Хотя больше Олег Николаевич усматривал в том оцепенении, которое не позволило ему выдать воровку, знаменитый цыганский гипноз...
В эту ночь командированный должен был уже приехать в пункт назначения. Но до конца пути оставалось ещё четыре часа, и пассажир, договорившись с проводником, что тот его непременно разбудит, решил напоследок вздремнуть.
Во сне он увидел табор цыган. Он кружил вокруг хаотичным хороводом, танцуя и распевая какую-то многоголосую некрасивую бессвязную песню одновременно. Периодически его хватали за руки и пытались втянуть в воронку кружащего табора. Вдруг из общей хаотичной массы отделилась одна цыганка и стала приближаться к нему. Вглядевшись, он сразу признал в ней свою новую бесстыжую знакомую. Она вертелась вокруг своей оси, подходя к нему всё ближе и ближе. В поднятых над головой руках держала бубен, в который стучала в такт мчащегося поезда.
Цыганка остановилась, взяла его за руку и стала рассматривать ладонь. Все продолжали кружить и что-то выкрикивать. Женщина, жадными горящими глазами рассматривая его ладонь, произнесла:
"Ты своё счастье трижды упустил. Но оно тебя ещё ждёт. Ты идёшь к нему навстречу, но потеряешь здоровье. У тебя две судьбы, но лишь с одной будешь счастлив.." - И, пристально посмотрев ему в глаза взглядом, горящим чёрным огнём, начала внушать: "Я этот кошелёк не украла. Она его потеряла. Обидишь цыганку - потеряешь сердце... Ой, смотри! Ой, смотри!"- кричала цыганка, заглядывая ему в глаза.
Цыгане в таборе стали дружно кивать и скалиться. Гадалка же, сверкнув на него очами с каким-то зловещим блеском, расхохоталась. Все так же стали смеяться. Мужчина схватил её за плечи, но вдруг проснулся, окликаемый склонившимся над ним проводником...
В купе было темно. Лишь периодически его мгновенными полосами и бликами озаряли проникающие туда на ходу прожекторы проносящегося уличного света. Под мерный стук колёс спала, свернувшись калачиком лицом к стенке, цыганка. Мужчина на секунду задержал взгляд на её спящей фигуре и поспешил выйти наружу. Он поблагодарил проводника и, уже выходя из вагона, сообщил ему, что кошелёк тот, что разыскивала днём женщина с ребёнком, находится в чулке у цыганки. И растворился в ночи...
Не веря ни в пророчества, ни в гаданья, он провёл неделю в чужом городе в командировке. И вдруг, за день до отъезда, случайно повстречал женщину, которую, как ему показалось, он ждал всю жизнь. Олег Николаевич был женат, но они обменялись телефонами и началась переписка.
"Как ты? Когда приедешь? Я тебя очень жду" - от этих слов кружилась голова и он готов был лететь к ней хоть на край света, пожертвовав даже жизнью.
С супругой последние годы были сплошные конфликты и недопонимание. Они воспитывали общего ребёнка-инвалида, и совместное горе их, к сожалению, не сплотило, а отдалило. Каждый усматривал в действиях второй половинки недосмотр и ошибки в лечении и воспитании больного сына. Олег Николаевич в душе упрекал измотанную жену в равнодушии к себе. После рождения больного мальчика она перестала обращать внимание как на себя, так и на него, часто срывалась, были незаслуженные упрёки. От любящей улыбающейся жизнерадостной женщины не осталось и следа...
Супруга упрекала мужа в равнодушии и бесчувствии, не понимая, как можно думать ещё о чём-то и жить ещё чем-то, если на руках такой больной ребёнок. Этот снежный ком обид и разочарований за годы вырос настолько, что при разговоре о разводе жена не проявила ни малейших эмоций. Лишь указала на дверь и сказала, что если не будет выплачивать элементы по-хорошему - взыщет их через суд. Так и расстались. Олег Николаевич, оставив квартиру жене и ребёнку, переехал жить к той женщине в другой город, у которой уже были свои взрослые дети.
Он регулярно выплачивал алименты, интересуясь судьбой и здоровьем сына. Высылал подарки и деньги сверх оговоренной суммы. Вплоть до того момента, когда ему во время периодического рутинного медицинского осмотра вдруг поставили неутешительный диагноз: периферический рак левого лёгкого.
Началась борьба за собственную жизнь, заботы о ребёнке были на время отодвинуты на второй план. Много испытаний выпало на долю сражающегося за жизнь пациента, но через два года непрерывного комплексного лечения его можно было уже осторожно поздравить с ремиссией и высказать слабую, но всё же надежду, что возможно болезнь отступила настолько, что есть шансы и все предпосылки подумать о будущем и начать строить пусть не далёкие, но такие приятные планы.
Он несколько раз вспоминал тот эпизод с цыганкой, помнил пророчества из сна и понимал, что цыганку он всё же напоследок обидел, рассказав о краже проводнику. И изменив свою судьбу, обретя вторую, во всём понимающую и поддерживающую его половинку, заболев таким страшным недугом - что повторяло и подтверждало пророчества из сна, он до конца не понимал фразы "потеряешь сердце"... Что значит "потеряешь сердце"? Где его можно потерять и как это ощущается? И насколько неприятно жить с таким ощущением - он не знал.
В душе он надеялся, что, перенеся всё выше напророченное, последний пунктик всё же не сбудется, так как что-то ему подсказывало, что выражение "терять сердце" - это нечто совершенно не комфортное, опустошающее, почву из под ног выбивающее. И он надеялся...
Даже встречая несколько раз на своём пути цыганок, он сам напрашивался на гадания, желая узнать, всё так же неумолима его судьба?... Но они несли какой-то общий неконкретный сумбур, который применим к каждому, кому его ни скажи. И забивать ещё и им голову в дополнение ко всему предыдущему у пытающего разузнать свою судьбу мужчины не было никакого желания. Никто из гадавших ничего не сказал ему про потерянное сердце. И Олег Николаевич, желая откупиться от судьбы, на всякий случай щедро их благодарил.
Но однажды раздался телефонный звонок и плачущая бывшая супруга сообщила ему, что их общий ребёнок в реанимации... Врачи стараются, делают всё возможное, но пока...
Олег Николаевич сорвался в другой город, примчался так быстро, как только смог. Они вместе дежурили под дверями реанимации, выслушивая то ободряющие, то не слишком утешительные реплики врачей, касаемые прогноза их ребёнка. И в какой-то момент его сердечко всё же остановилось...
И какая-то ниточка, на которой слабо, но всё же подвисало сердце мужчины, оборвалась. Он ощутил непомерное чувство вины перед сыном за то, что бросил семью, что не уделял ему должного внимания, редко виделся... Он чувствовал вину перед опустошённой, отдавшей все свои силы на борьбу за жизнь ребёнка, женой, которая теперь сидела, как безвольная кукла, и смотрела на всё пустым невидящим взглядом. Он чувствовал, что должен остаться и поддержать её... Но не смог.
В другом городе его так же ждал ставший родным за эти годы человек. И он уехал, практически оставив на могиле сына своё сердце. И жил всю свою оставшуюся жизнь со странным, но ставшим уже таким привычным ощущением потерянного сердца... Как бы не до конца понимая, кому он живёт?... Зачем?... Даже любовь и забота супруги не смогли заполнить эту брешь и пустоту в его груди.
Жалел ли он о том, что обидел в поезде цыганку?... Нет, так получилось, что о многом в своей жизни он жалел, а об этом - нет. Ведь он был точно уверен, что хотя бы в тот раз, пусть и с опозданием, но поступил он, как порядочный человек...