-- Эх, мое отродье ко мне едуть,- качала головой Авчиренчиха, облокотившись на калитку соседки, Качанихи,- их теперича и спать где-то укладывать надобно и кормить. А чем? Картохой в мундире? Так весь урожай сожрут прямо с огорода поди и поспеть не успеется.
-- А ты их на сеновале расположи. Авось жара на дворе, лето, нехай они ароматы трав пользительных вдыхають. А то небось прокурили себе там в городе все внутренности. Там поди табака настоящего днем с огнем, отраву разную тянуть,- поддерживала подругу Качаниха.
К Авчиренчихе ехали дети, дочь с внучкой.
Оксанку, внучку ее, еще и в глаза никто не видывал, зато уже знали все, что девушка она не крепких моральных устоев, что мать ее и того хуже, потому что за ней не следила. И это все по деревне разносила сама Авчиренчиха.
А злая она была до жути, потому как дочка Алка везла свою непутевую Оксанку в деревню к бабке рожать ребеночка.
-- Они, видите ли, побоялися, что там их осудють, а бабку значить позорить по деревне можно. Бабка, значить, все снесет, сносу ей нету. Тьфу, бесстыжие, хоть плюй в глаза - Божья роса,- все не могла успокоиться Авчиренчиха, черпая воду с уличного колодца.
-- Ой, гляди, гляди, кажись твои прибыли. Не идуть, а пишуть,- встрепенулась Качаниха, подтолкнула локтем в бок подругу и кивнула в сторону дороги,- Оксанка-то деваха какая стала, размалевана аки клоун с арены, чи юбка то на ней надета, чи пояс растянулси,- загоготала и нырнула к себе за калитку соседка.
Авчиренчиха, понурив голову, подхватила коромысло с ведрами и поплелась нехотя встречать своих родственничков.
Алка в город уехала как только закончила школу. Сказала тогда матери, что жизнь губить свою в этой гнилой деревне не намерена. А в городе возможностей больше, удобства лучше, развлечения ближе и разнообразней.
Вышла замуж, родила дочь. Потом развелась. Еще раз вышла замуж. И так раз семь, наверное. К матери приезжала очень редко, раза три за двадцать лет, наверное. Всегда с новыми кавалерами и нарядная. Помогать матери не удосуживалась, а лишь постоянно курила у околицы когда смеркалось, какие-то длинные модные папироски.
А теперь вот заявились, рожать тут надумали. Оксанка, дочка ее, при таком воспитании девкой выросла разгульной, связалась с каким-то несвободным, попала в положение, а тот бросил ее. Да еще и пригрозил прихлопнуть, если та ему еще на глаза покажется. Сунул денег на избавление и приказал исчезнуть.
А так как врачи запретили и просто не взялись плохое делать, то ничего ей не оставалось, как скрыться с поля зрения бывшего. А куда? Так бабка ж есть у них в деревне. Вспомнили. Приехали.
-- Что ж делать-то думаешь, унучка?,- интересовалась Авчиренчиха у Оксанки, когда та прогуливалась по двору вечерами, не выпуская изо рта папироску,- дитя то зачем травишь? Вот родится же больное и что тогда?
-- Че-че, в детдом сдам, че мне с ним, больным, делать. Он же меня по рукам и ногам свяжет. Это ж тогда не жизнь, а одна каторга будет, бабуль. Странная ты какая-то. Ты лучше это, самогоночки мне плесни, а?.. А то что-то нервничаю я, а мне ж нельзя, мне успокоиться надо,- канючила деваха, - а, вообще, хочешь тебе оставлю. В деревне воздух чистый, любое больное дите здоровеньким вырасти обязано.
Худо-бедно прожила Оксанка у бабки несколько месяцев. Родила мальчика, до того слабенького, что местная акушерка Зинаида сомневалась, что вообще тот выживет. А чего было ожидать при таком мамашином отношении.
А в одно прекрасное утро вообще, не говоря ни слова, собралась и умотала обратно в город. Просто подложила бабке тихонечко ребеночка под бок и на цыпочках вышла.
--И что ж ты теперича делать намереваешься,- выпытывала Качаниха, разглядывая малыша, тихо посапывающего в люльке, оставшейся еще от Алки и снятой намедни с чердака,- еще одно отродье растить будешь? Что-то у тебя нормальных людей воспитать никак не получается.
--А ну пошла отсюда, подруга!,- вскочила неожиданно Авчиренчиха,- если кто и "Отродье" здесь - так это ты! А это мой внучок родной! И я выращу его в любви и заботе, не зря же он у меня родился!
А ошибки, они у всех случаются. Это хорошо когда есть шанс их исправить.