В Петербурге все еще лето, двадцать восьмое августа. Те родители, что отдыхали вместе со своими детьми-негодниками на теплых дачах с их медовыми и смоляными запахами или на море, в котором, кажется, утонуть совершенно невозможно, теперь не могут избавиться от самого навязчивого чувства на свете после, конечно же, вины, любви и гнева, а именно паники. С чем это может быть связано? Будьте уверены, если бы я знал подлинную причину такой суматохи, то непременно обо всем рассказал. Нет! Данной информацией не располагаю; тут все очень сложно. Неужели, за такой, назовем ее, предучебной паникой прячется только лишь первое сентября со всеми его букетами (большей трагедии, если честно, я не встречал: в день перед беспощадным гниением и зловонием, перед смертью так послушно и строго “стоять” в руке у мальчиков и девочек, которые вряд ли отдают хоть какую-то честь подвигу их благоухающих слуг, браво), облачками бантов, из которых вот-вот польется дождь, спустившись до самого подбородка через уголки глаз, крылья носа, нежный полумесяц губ, юбками с пиджаками, которые будут вызывать у своих молодых обладателей такое чувство гордости, перед которым пятерка по геометрии теряет весь свой иссиня-темный цвет? Как это ни странно, но мы только на поверхности, только на берегу, где с таким блаженством, как если бы ждали чего-то подобного лет пять или примерно десять тысяч лет (такая разница зависит от того, учитесь Вы на данный момент в школе или случайно вышли за ее порог уже навсегда), погрузили в песок несколько пальцев ног. К великому моему сожалению (быть может, настоящему счастью) причина совсем не там, где мы наивно начали ее искать. Точнее, я могу только догадываться, что первое движение лопатой мы совершили не в том месте.
Петербург, двадцать восьмое августа. Молодой Андрей Робин бежит по скользкому асфальту в сторону Маяковской. Может быть, полчаса назад прошел дождик (именно дождик), но небо чистое, и единственное облако танцует свой медленный танец над домом Зингера. Интересная, наверное, открывается панорама, подумал Андрей. Белое образование на небе даже не посмотрело на мальчика, а тот и не надеялся. Бег становился медленнее, во рту привкус крови, из-за которого Андрей забежал в ближайшую “полосу”, чтобы купить жвачку или леденец. Наш герой из тех, кто боится собственного запаха (или вкуса) во рту; кажется, будто “душок” передается в нос собеседнику и раздражает все его волоски. В такие моменты Андрей испытывает к собеседнику только ненависть. Человек напротив становится для него царем в Колизее, жестом которого определится дальнейшая судьба беспомощного мальчика на арене. Но кто противник? Лев со своей вонючей пастью? Беззубый дедушка Заза по папиной линии? Учительница музыки (Марья Борисовна), которая, если ты сидишь за первой партой колонки у окна - к этой парте примыкает, будто пиратский корабль перед тем как пойти на абордаж, стол учителя - будет дышать только на тебя? О, лучше бы это была она! Противником Андрея был он сам. Сильный, высокий, с хорошей прической и дорогим рюкзаком; про запах изо рта он даже не думал. Зачем ему это? Ну вот, мысли в голове Робина потеряли всю свою стройность. Развязались шнурки. Завязать здесь или в автобусе? Транспорт подъехал. Андрей побежал дальше.
Только время потерял, балбес, сказала бы мама. Мальчик очень плохого мнения о своей маме, как большинство таких же пареньков его возраста (ему, к слову, 16 лет, до 17 далеко). Безусловно, его мама не заслуживает такого отношения, но здесь слова ничего не меняют, от чего юноше порой становится тяжело на сердце. Робин бежал с развязанными шнурками и точно такими же развязанными извилинами дальше по Невскому. Миновал Фонтанку, как самый неуклюжий из бегунов. Звонок! Что? Это отец?..
- Андрюша!
- Еще далеко, я не хочу опоздать.
- Алло. Это Андрей?
- Привет, Женя…
- Что с тобой?
- Все хорошо. Чего звонил?
- Повернись, дурак!
Андрей сбросил и обернулся. К нему совершенно не торопясь шел его друг и сосед по колонке (сидел ровно позади) Женя Башаров. Баша был из богатой семьи и мог позволить себе идти совершенно не торопясь двадцать восьмого августа, в Петербурге. Отец Баши, дядя Лева, заведовал несколькими овощными лавками на апрашке, а мать с гордостью и, как настоящая женщина тридцати девяти лет, одновременной тоской по собственному делу — которое, как бы тетя Лена не надеялась, дальше готовки и уборки не уходило — носила звание домохозяйки. У Баши уже есть кеды из замши и дорогой рюкзак. Все остальное, как говорил дядя Лева, наживное, и только с возрастом рюкзак сменится часами. Если это, без преувеличения, великое выражение применить к Баше, то для него отец уже является жизнью и, что страшно, не собирается переставать ей быть. Женя последние два года играл Деда Мороза перед новогодними каникулами в школе. Дело не столько в большом росте и крайне дружелюбном, как бы отцовском выражении лица, сколько в голосе. По школе (к слову, ребята учатся в 47-й) ходит легенда о том, что та самая учительница музыки, которая также приходится тете Лене близкой подругой, тайно влюблена в нашего красноносого, несмотря на свои тридцать восемь лет и, напомню, пахнущий эллипс с ароматом двухдневной яблочной кожуры между тех зубов, что никто не видит. На самом деле, дело не только в этом; Марью Борисовну недолюбливали, потому что она постоянно пыталась всех чему-то научить и, чего школьники не прощают никому и никогда, сообщала родителям, если их дети — даже если она их не знала — о курении, грубых высказываниях и прочих пакостях.
Однажды на такой почве случилось то, о чем даже спустя время сложно говорить с пониманием дела.
Урок музыки, третий по счету. Баша отпросился выйти. “Не вынесла душа поэта давления ниже живота” — как всегда и очень неудачно Марья Борисовна выпустила парня из класса. Тот пошел в столовую от скуки, в первую очередь, и от отчаяния — во вторую. В буфете тогда работала Наденька. Она не очень хорошо говорила по-русски и была очень хороша собой, всего лишь двадцати с небольшим лет, в ней сочетались излишняя требовательность ко всем и чрезмерная кротость, что не укладывается в голове даже при разговоре с ней. Тем не менее, Наденька нравилась всем. В момент, когда Баша подошел к ней — во время урока это был первый раз — она показательно ушла, хлопнув толстой многолистовой тетрадью с мягкой синей обложкой “под кожу”.
- Извините, можно сок и ватрушку?
В ответ только презрительное шарканье ног по направлению к кухне, которое говорило в лоб: “Иди и учись, мальчик” — Женя эти мысли слышал и поэтому обиделся где-то там, глубже самых теплых воспоминаний. Эхо кухаркиных шагов, что особенно напугало Башарова, протянулось, кажется, до кабинета директора этажом ниже. Какой ужас, она же расскажет отцу, пронеслось ураганом по потовым отделам подмышек и области живота Баши. И он в то же мгновение украл сок. Не знаю, правда это или вымысел, но сам по себе такой поступок казался Андрею и Жене до этого чем-то запредельным, абсолютно нереальным. Хуже могло быть только если их матери перестанут прощать им их отношение. Прошел в “бараний рог” ограждения, открыл холодильник и взял сок. Зачем? Так просто да еще остаться незамеченным. Баша направился на третий этаж, где учатся младшие классы, и — чего делать, конечно же, нельзя — сел на подоконник. Слышит шаги, которые особенно характерны для “училок”: потертые черные туфли с невысоким глухим каблуком. В голове сразу всплывает длинная, почти до щиколотки темная юбка или чуть ниже колена, но светлая и в клетку; кардиган, который словно продавался с застегнутой посередине пуговицей в самом пыльном углу магазина и больше никогда не расстегивался. Это завуч по воспитательной работе. Зинаида Михайловна вызывает у себя самой и остальных вокруг впечатление женщины с тяжелой судьбой, не имея при этом даже и намека на плохую жизнь. Наверное, это вызвано не самой лучшей, как бы потрепанной внешностью и любовью к селедке под шубой — одному из самых невкусных блюд в столовой, которое даже Наденька берет с некоторым отторжением, что, впрочем, ей идет так же как и любые другие эмоции. Ураган пронесся с новой силой, но Баша принял это за вызов и сидел дальше. Он смотрел, не моргая, на нарушительницу своего сомнительного покоя и ждал наказания. Но завуч прошла мимо, посмотрев на него перед тем как зайти в кабинет напротив таким взглядом, будто понимала причину каждого его движения за последние пять минут и хранила в тайне несколько десятилетий. Баша пошел обратно в кабинет, так как волнение его не собиралось отпускать уже до конца урока. На лестнице он встретил учительницу музыки — Марью Борисовну! Ну все, подумал Женя, меня поймали.
- Я заплачу, честно! Только отцу не говорите.
- А что твоя мама?
- Мама не наругает.
- Почему?
- Не знаю!.. Марья Борисовна, что со мной будет?
Марья Борисовна засмеялась и прошла мимо Баши (уже думая о том, что сообщит все своей подруге — тете Лене) вверх по лестнице. Ей что-то нужно было от Зинаиды Михайловны.
Андрей и Женя крепко пожали друг другу свои чуть сальные ладони.
- Баша, ты чего тут забыл?
- Нет бы другу обрадоваться, а он спрашивает!
- У отца на работе был?
- Был да сплыл. Погода-то какая… А ты куда бежал?
- Что?
Голову Робина как молнией прошибло. Точно! Заказ на третьей Советской. Сколько времени осталось? Баша, как самый настоящий друг и телепат, не проронив ни слова, уже почти крепким, как пакетик чая, пробывший в кипятке больше шести минут, басом заявил: “сейчас семнадцать тридцать семь”.
- Баша, бежим!
И мгновенно их ноги обратились четырьмя лапами пумы. Женя не любил задавать лишних вопросов. На уроках по литературе он говорил: “Елена Максимовна, вы просите задать меня вопрос к произведению, которое само без малейшей капли стыда задает как минимум сто бездарных и пятьсот талантливейших, но обреченных остаться без ответа, вопросов мне. Давайте я лучше постараюсь ответить. Пожалуйста, только не будьте против!”. Все чувствовали - кто был на то способен - в молодом Евгении неутомимый пыл, бесконечную страсть к размышлениям и поиску разных ответов на один вопрос. Но этот единственный вопрос менялся чаще, чем многие и нередко диаметрально противоположные ответы на него. Дабы облегчить ношу сего абсурда, приведу пример. Сидит себе на лавочке в парке Башаров; и скучает так, что при взгляде на него хочется подойти и угостить его стаканчиком миндального мороженого, вкус которого уносил его в самые теплые воспоминания любого отрезка времени, из-за чего такое мороженое приобретет для Евгения еще большую ценность с течением многих лет. Сидит и думает о том, почему сейчас так нагло прогуливает урок по биологии, ведь на нем была прекрасная возможность подсесть под предлогом группового задания по теории Дарвина к куда более прекрасной Яне Озерец, которая очень нравилась ему и буквально не давала покоя целых два месяца. Тут под его молящий о развлечениях взор попадается урна, обсыпанная со всех сторон, исключая низ, пакетами, которые набиты упаковками от еды на доставку. Смотрит и тут же решает заглянуть в малое отверстие под пакетом сверху, с виду самым объемным, но наверняка наилегчайшим из увиденных Башей в тот момент. Там лежали с такой же глупой тоской, с которой сам Баша, собственно, сидел на скамейке несколько секунд назад, упаковка от жвачки с последним из нефтепродуктов (который очень тяжело достать, но саму упаковку так легко перепутать с чеком из продуктового и поэтому выкинуть), около десяти окурков от сигарет (причем четыре из них одного бренда) и несколько испачканных красным цветом салфеток в такой узор, что с первой секунды понимаешь - кровь. Только кровь оставляет такие стройные сплошные следы; в тех местах, где ранку (предположительно, на губе, верхней; дотошный Евгений) придерживали дольше остальных, краска сгущается, из-за чего след темнеет, становится похожим на запах духов престарелой женщины в театре. Вот же пидоры, отрезал у себя в голове юный борец за экологию. Куда доводит нас лень? Наверное, к тому, чтобы сбежать из школы самым подлым образом на время урока по биологии просто потому, что страх перед Озерец, отсутствие веры в себя (казалось бы, в сочетании с крайне успешной, но показной развязностью кажется девчонкам такого возраста ну очень обаятельным) и невозможность, в силу темперамента (спасибо, мама), проявить хоть какое-то стоящее Яны внимание превращаются в сумме в достойную по ощущениям и никчемную по сути причину махнуть рукой и убежать. Очень легко. Или вся из себя эта нежная дева Лень ведет нас под руку, словно в январскую ночь, в минус восемнадцать градусов, далеко от дома и без зазрений совести, с улыбкой на лице — которая, не сложно догадаться, бросает вызов — просит довести ее до дома. Какая все-таки наглость! Но чего мы избежим, если проводим эту даму до своей богоподобной парадной? Мы не будем мыть посуду дома! Какое счастье! Очень жаль, что миссис Лень не гуляет по ночам с той же частотой, как заполняется раковина на кухне, после чего превращается в настоящую бухту посреди квартиры: в ней мясные ошметки-пираты сражаются, выясняя кто же из них вкуснее, а кого пересолили (тетя Лена обычно не допускает таких непростительных ошибок), здесь пьют вылитый холодный кофе и вчерашний жир со сковороды, а дерутся на шпагах-рыбьих костях!
За каждым великим мужчиной стоит куда более великая женщина. Также и за бешеным бегом двух пыхтящих парней стояли их мамы. На третьей Советской был заказ, который оформлял Андрей со своей мамой дня три. Сам Андрей справился бы при этом за пять минут, но Алина Робертовна (соответственно, матушка Робина) посчитала, что без нее мальчик не справится и что-то напутает. Такие мысли не просто так скользили по льду "первосентябрьского дела", ведь на кону — подарок классному руководителю, которого семья Робиных очень уважала. Впрочем, под семьей имеются в виду все кроме самого сына, так как с ним у них отношения всегда были крайне напряженные, но пропитанные любовью к школе до омерзения. Сам подарок не содержал в себе чего-то особенного: деревянная указка с резной ручкой (если представить возможную грань между хвастовством и строгостью, то деревянная указка на этой грани лежит) и коробка мела размером с лошадиную голову.
- Это же можно купить у дяди Левы или его друзей.
- Такого — нельзя, Андрюша.
- А. Ты уже выбрала указку?
- Достаточно того, что определилась с количеством мела. Остальное, как говорит твой дорогой дядя Лева, дело наживное. Поедешь и все. Для хорошего человека, между прочем, стараемся.
После чего Робин решил, что сам теперь будет покупать подарки Михаилу Федоровичу. Удовольствия ходить, как облако над Зингером, нет. Да и матери сообщать, в самом деле, бред. Уже десятый класс, а я советоваться должен, ничего я не должен, отозвалось пубертатом тогда у Андрея в голове. Но это же мама, она хотела как лучше, в противовес выдал подросток. Эта истина стала, возможно, переломной в его личности и, так думается, причина ее спрятана где-то глубоко в школе. Быть может, в подвале?
На крайний День Победы директор муниципальной 47-й школы по своему чистосердечному обыкновению позвала ветеранов со всего МО Васильевка, которых, как оказалось при пятом подсчете, ровно тридцать семь, на выступление, посвященное Великой Победе. Оно проходило в столовой, так как для гостей предусматривался полный обед и, как выражалась сама София Константиновна Никлюева, сто грамм фронтовых. Дети начальной школы с третьего этажа готовили ряд выступлений и творческих потрясений: танцы в национальных костюмах по типу “казачка”, игра на баяне от мальчика, с которым занимался дед последние три дня (он, непосредственно, был приглашен “на бал”) и самая (единственная) рослая девочка, у которой хватает объема в легких, чтобы протянуть без обморока в течение секунд пяти-шести “ты неси меня река”. Андрей Робин, будучи в девятом классе, был поставлен ведущим на то мероприятие без лишних вопросов, а именно по совету Елены Максимовны: “Андрей, София Константиновна, очень хороший мальчик, исполнительный, и голос у него поставлен”. Больше вопросов не было: у Михаила Федоровича от того, что “МОшные” праздники он ненавидел, а у Андрея, потому что его не спрашивали и пообещали накормить в конце, если дед мальчика с баяном от чувства гордости вдруг, что вряд-ли, забудет про свою порцию. Сценарий казался Робину простым, к тому же и он в подобных образовательных увертюрах, как и Баша, участвовал довольно часто. Поэтому и сам праздник прошел более менее плавно, но и без промашек не обошлось. Например, к несчастному мальчику с баяном вышел дед в момент, когда тот забыл слова и все — директор, Робин, звукооператор и повара — услышали фонограмму. Дедушка отозвался на плач, вышел баобабом на сцену и протянул ровно ко лбу Робина свою вельветовую ладонь, пропахшую Петром и фронтовыми, и стоял так, пока Андрей не сказал в микрофон: "И все вместе" — с явной дрожью в голосе, вызванной состоянием, которое, наверное, испытывала Жанна Д'арк перед сожжением; после Андрей сопровождал мальчика хлопками, обойдя деда сбоку. Как оказалось позже, ветеран был немой и хотел просто пожать руку ведущему. Не очень понятно, зачем; такой же загадкой останется тот факт, что девочка с песней Любэ не вышла или, что проще, ушла. Андрей после случая с дедом заметил ее в еще зимней болоньевой курточке, колготках и туфлях, с завитыми волосами, идущую из школы. Такой забавный образ свойственен только девушкам и не покидает их до глубокой старости, а только сглаживается утюгом ума. На все школьные праздники девчонки стараются приходить отдельно от мальчиков, так как осознают смехотворность своего бального наряда в сочетании с зимними калошами стыда и шарфом неряшливости со снежинками, шапкой обиды на заботливых родителей с помпоном. Больше конфузов не случалось, а порция деда все-таки досталась Андрею, как и обещали. В конце же, когда все ушли, одна из поварих попросила Робина о помощи, которая требовалась ей в подвале: нужно было перетащить несколько стиральных машин. Стиральных машин? Откуда они там, задался вопросом бессменный ведущий сорок седьмой. Тем не менее, он решил спуститься в подвал до кухарки. А там, внизу, на табуретке сидела та самая учительница по музыке и горько плакала.
- Марья Борисовна, вы потеряли что-то?
- Андрюша! Нет, все у меня хорошо.
- Может, я могу чем-то помочь? Вы голодны? Давайте я отдам вам свою котлету с пюре.
- Не стоит, спасибо тебе большое. Скажи, а Женя о маме как говорит?
- Он не любит говорить о домашних делах, Марья Борисовна.
- Понятно. Сегодня разговаривала с его мамой по телефону. Она не знает, что с Женей делать. Говорит, что он обругал ее, когда та захотела поговорить с ним о школе.
- Не знаю, Марья Борисовна.
- Вот и я не знаю. Но ты иди, пожалуйста, помощь здесь не нужна, если ты за этим спустился. Вчера уже все перетаскали, а кухарка, видимо, забыла.
Андрей поднялся и незаметно для себя и окружающих вышел со школы, наверное, вслед за той девочкой.
Робин вспомнил об этом разговоре во время бега до Третьей Советской. Может, поговорить с Женей об этом? Но разговора не последовало. Вместо него появилось безмерное чувство благодарности к Марье Борисовне и желание купить своей маме цветов. Хризантем. Алина Робертовна очень любит хризантемы.