Начало здесь
Он сидел у себя на кухне и выпивал дорогой односолодовый виски. Настроение было каким-то странным. Попрощавшись с Матильдой, Бронницкий немедленно направился в «Седьмой континент» и купил бутылку шотландского напитка, французского сыра и «Московских» чипсов. Планктон Антонович ревновал и чувствовал себя несчастным: хотел напиться в одиночестве, но как только он устроился на кухне, сразу же позвонила Семёнова – доехала до дома. Они мило проболтали полтора часа обо всём на свете, и теперь у Бронницкого не осталось ни обиды, ни ощущения одиночества, ни даже ревности: ни малейшего шанса насладиться своим горем.
«Не поймёшь этих женщин, – думал Планктон Антонович. – Идёт на концерт с этим Птицыным, мне ключи от квартиры дала, майку купила. Прожить со мной хочет всю жизнь. Якобы. Может быть, он правда, того – просто друг? Хотя почему тогда она меня с собой не возьмёт? Ничего не понимаю!»
За время телефонного разговора с Матильдой бутылка наполовину опустела. Планктон Антонович был уже прилично пьян, но машинально подлил в стакан: он почему-то вспомнил свой последний роман двухлетней давности с рыжей весёлой и доброй девушкой Ирой из Управления информационных технологий. История была бурной, но короткой: сейчас он понимал, что Ирина не имела на него никаких серьёзных видов (от неё недавно ушёл муж и Планктон был просто способом отвлечься), но тогда Бронницкий неожиданно влюбился и стал пугать коллегу слишком пылкими ухаживаниями, в результате чего она полностью пресекла с ним всякое общение.
Планктон страдал, рыдал по ночам, впервые попробовал валокордин и даже написал первое и пока единственное в своей жизни стихотворение:
Не может быть, чтоб это был
Твой дом, подъезд, этаж и дверь,
В которую всю ночь звонил,
О чём жалел бы я теперь.
Да и с чего бы мне звонить?
Не может быть, чтоб я был пьян.
Чтоб захотел всё повторить.
Чтоб нарушал сон горожан.
Не мог всё это вытворять.
В метро, должно быть, видел сны.
Любимый город может спать
И леденеть среди зимы.
Это было какое-то чудо в самом настоящем божественном смысле, Планктон Антонович прекрасно запомнил момент озарения: он сидел за рабочим столом грустный, с тяжёлым похмельем, рассеянно глядя в экран, как вдруг стихотворение само из ниоткуда загрузилось в его мозг в готовом виде – оставалось только изумлённо набрать текст на клавиатуре. С тех пор Бронницкий не раз пытался писать стихи, но получалась какая-то дрянь или пошлятина – он даже не стал сохранять эти жалкие попытки.
«Вот ведь я фигнёй страдал! – подумал молодой человек. – Лучше бы деда чаще навещал». Василий Михайлович тогда умирал от рака, но Планктону было не до регулярных визитов в больницу. «И ведь уже ничего не исправишь! Ой, дурак!»
Наш герой вспомнил дедушку: его улыбку, походку, рассказы. Какие невероятные истории рассказывал Василий Михайлович про войну, про деревню, про свою родню. Некоторые совершенно не вписывались в обывательские представления, основанные на учебниках истории и художественной литературе. «Нужно было записывать», – подумал Планктон Антонович.
«А что, если сейчас взять и записать, пока помню?»
Он вдруг необычайно воодушевился, принёс на кухню ноутбук, подлил себе виски и принялся вспоминать дедовские истории, его необычные речевые обороты и словечки. Через пятнадцать минут Бронницкий настолько погрузился в прошлое, что Василий Михайлович уже словно бы сидел с ним рядом за одним кухонным столом и рассказывал:
«Деревня наша, Луговец, она очень старинная, очень старая. Это Мглинской район, Брянская область. Она раньше была Орловская, потом Западная, а потом – Брянская. Мглин – наш районный центр, где-то вёрст пятнадцать, вот так вот. Город этот старше Москвы, согласно храма. А это только ведётся, знаешь, по храму, а там храм здоровый такой! Старинный-старинный! За то, что там – монастырь, и он не закрывался никогда, даже вот в этих вот, в тридцатых – в тридцать седьмом году эта церковь не закрывалась. Так что Москва – помоложе, это точно. Кажется, лет что-то на сто, но этого точно не скажу, как говорится.
Церковь наша, которая в селе, построена она недавно, может сотню лет тому назад построена она. Молодая. В конце – так, может, и в начале века даже – вот так вот, примерно, её строили. Она молодая, очень красивая. Хорошая такая, крепкая церковь, очень хорошая. На каменном основании сделана, очень добротная. Вот она, если только подлатать там, вот так вот, то она, чай, прослужит – ой-ой-ой!
Бабушка моя – она меня водила в церковь, вот так вот. Я жил вместе с ней, с бабушкой, в одном же доме, как говорится. Бабушка меня вынянчила: всегда же внуки с бабушками, с дедушками очень много. Мама работает, а мы с бабушкой возимся. Примерно как твой папа, тоже работает много, а мы с бабушкой приезжаем и, стало быть, с внуками заниматься.
Ещё прабабка моя была, было ей сто двадцать лет. Это, значит, прапрабабка моя с отцовой стороны. Я её помню. Это мы, знаешь, тогда вот были пацаны маленькие. Ну, мне четыре годика, пять лет примерно было, и сверстники мои. Вот, и она говорила: «Я хочу помереть, скорей бы мне смерть пришла бы». Это она такая старая-старая: «Я хочу помереть». Ну, разговаривала с нами, как говорится: «Хоть бы смерть мне скорей пришла». Так мы взяли мешки, вот, на голову напялили и пришли: «Бабушка, к тебе смерть пришла, давай!» Ну, мы-то это не понимали ещё. «А, касатики! – говорит. – Хорошо, смерть пришла». Но она работала. Крепкая такая.
Хорошо я помню, да – в первый раз в церковь, это на Пасху ходили с бабушкой. Ну, мне, конечно, очень понравилось, очень-очень! Было так это… ну, необыкновенно, как говорится. Это было что-то… Да и удивляло, конечно. Как ты, примерно, впервые увидишь что-нибудь там… зоопарк какой-нибудь такой. Вот такое было это!
Тогда меня крестили – ну, лет шесть, не больше. Там же советская власть стала. Попов всех угнали, выгнали всех. Мне сказали, что это у попа дома меня покрестили, ну и других то же самое – не крестили в церкви нас. Это раньше в церкви крестили, а потом уже, когда советская власть наступила, прошло определённое время – и в церкви служил поп только на Пасху. Раньше он в селе жил, а потом их поразогнали, и один поп из района только, из монастыря, приходил по праздникам по большим службу делать. А тут в селе только дьякон жил у нас, и всё.
Родословных у нас, конечно, никто не вёл. Только что в церкви может быть, там это можно узнать было. А так – нет. У нас там же Украина, Белоруссия и Россия. Вот, три границы, стыки, вот мы в этом месте, и у нас там и фамилии, не поймёшь какие. Повтарь, Семенека – это украинская фамилия, примерно. Избай, Мидвай – это вот Белоруссия. И как мне фамилия, Сигуля – тоже это Белоруссия. Даже, вот, здесь в Москве за всю жизнь никогда не встретил фамилии Сигуля.
И помещик был у нас, Верига – так то, примерно, украинская фамилия. Верига, там их целая семья. Хороший помещик был, очень хороший, добрый. Помогал крестьянам. А вообще, там нельзя без этого. Если ты только будешь это, чего-нибудь против, вот – то ты не проживёшь. Надо с людьми ладить. Иначе – быстро тебе петуха бросят. В твой дом. Деревня – это так.
Ну и сам он мог пахать. Он тоже пахал, Верига – пан тоже работал. Я то не видел, но мне даже бабушка рассказывала про это, и дедушка мне рассказывал. Был очень добрый он, даже сам работал. И семья его работала, у помещика, и потом он нанимал работников. Особенно весной, вот так вот, и осенью. Любой человек мог прийти к нему поработать. Он платил деньги, и вот, при этом – очень хорошие деньги. По тем временам, примерно, женщина 50 копеек зарабатывала в день. А это в то время – деньги, 50 копеек! А мужчина уже 75 копеек зарабатывал, Верига платил ему.
Это как в семнадцатом году произошла революция, так всё – они уехали. А вообще, один сын жил в Москве, и долго очень. Но, конечно, никто это не знал. Знали наши, вот так вот, и всё. Нелегально жил, никто не знал об этом.
А Верига на его собственной земле похоронен, в саду, напротив церкви. Она и сейчас есть, Вериги могила. И камень там лежит сейчас. Его не унесёшь – он очень большой. И там на камне написано: Верига, рождение такого-то года, я уж и не помню – выгравировано. А крест на этом камне стоял: метра, наверное, два с половиной примерно. Крест такой здоровый, гранитный, полированный. Это работа очень тонкая такая, и он стоял бы там тысячу лет, на этом камне. Припаян клеем таким был, серый такой, пацаны там всё царапали. А потом всё-таки этот крест стащили у нас. В восьмидесятом году где-то, вот так вот, его стащили.
Появилися кладбища более получше, более цивилизованнее стали строить: ограды железные. Раньше у нас не было таких железных оград, памятники не ставили, а теперь уже некоторые люди богатые ставят памятники. Вот я, примерно, матери своей ограду сделал, привёз в Луговец – это из Москвы, отсюдова. И потом плиту такую мраморную сделал. Там написано: фамилия, имя, отчество, когда родилась, когда померла. Всё там – как надо. И фотография. И вот, люди стали строить уже памятники. И вот поэтому этот крест, стащили его.
Это, конечно, не здесь у нас крест взяли. За то, что люди узнают, скажут: «Этот крест, это оттудова». Стащили крест, увезли в другой район куда-нибудь. Чтоб никто не видел, не знал. Там, наверное, продали эти вот купцы… Ворюги, так сказать! И у нас, на этих наших кладбищах, старые которые: плиты там, и кресты тоже – воруют. Уже хозяева ушли. Уже даже и сыновей нет, вот так вот: мать похоронена ещё при царе, как говорится, Горохе. Но крест хороший был. На этом кресте не написано было ничего. Его ни переделать, ничего не надо. На другое место поставь, на другой камень приварил его – и всё.
Церковь где стоит, кладбище где стоит, всякие вот эти сооружения – оно к церкви относилося. Это была церковная земля, и её никто не имел права брать, церковную землю. Даже во время, когда эти, партейцы, строили, так и то – не могли. Ну, кладбище уже никуда ты не денешь: всё равно люди умирают всё время. Церковь можно закрыть, а кладбище не закроешь.
Может быть, году так в тридцать третьем её закрыли, нашу церковь. Колокола сняли… Ой, мне было, ну, лет семь-восемь примерно. Открыли двери, колокола сорвали, всё бросили. Приехали районные, наблюдали, а наших заставили, коммунистов: это в районном центре, как говорится, организовали. Там они командуют, а сюда присылают, проверяют. Один приезжает, а собирает всех членов партии и давай: надо разорить церковь. Всё! Забрать серебро, всякие кресты там, они всё забрали. И колокола эти ж побили там – в общем, забрали как металлолом.
Сначала был клуб. Туда все эти безбожники, партейные безбожники, комсомол – ходили танцевать. А старухи, конечно, как бы это – были недовольны. Ну, это – пожилые люди, вот. А потом в конце концов хранилище сделали. За то, что особенно туда не ходила молодёжь. Не очень там. Ну, набиралось некоторое количество людей, но основная масса не ходила в клуб в этот, в церковь. Да, это как большие какие-нибудь праздники советские, вот тогда, наверное, выпивши ещё молодёжь ходила. В общем, так ходила, а вообще нет. Потом сделали склад: зерно там хранилось. Помещение очень большое, хорошее. Чистое такое, как говорится, и сухое. И там хорошо хранилося зерно, конечно.
Она служила во время войны, наша церковь. Немцы разрешали в церкви отпевать. И сразу же открыли: старые люди понанесли икон, как говорится… Она, церковь вообще – даже ничего такого особого ей не сделали, только что иконы взяли и колокола разбили. Ну, а роспись, ангелы там всякие – остались, лампа такая – люстра… Здоровая-здоровая висела, вот. И там ангел такой в куполе сделан. Там же ничего не сделалось: где нарисовано, написано, крест этот вот нарисован – так они и остались, а иконы… Иконы там хорошие были, красивые – в серебрёной оправе, вот так вот. И под золото вещи, знаешь: не золото, а может – позолочёно. Так это забрали всё. Её вот сейчас только, недавно снова открыли, церковь нашу.
У нас библиотека была такая, ой-ой-ой! Изба-читальня была. В Луговце помещение было специальное. Деревянный дом хороший. Хорошо сделанный сруб, как говорится, и печка там: тепло было. Всё так, как надо. Большое помещение: отдел, где книги хранились, и где люди могли посидеть за столом, почитать там. Собиралось народу много довольно-таки. И школьники туда ходили, вот как ты, чтоб прочитать чего-нибудь, какую-нибудь статью там, учебные пособия. Люди брали книги, читали. Пока, это, советская власть её не разрушила. Взяли, да аннулировали библиотекаря. Не стали же платить, а то раньше государство всё-таки это содержало, должно было содержать. Вот, и ещё – пополнялись книги. А это взяли, говорят: «нет, не нужно». Помещение забрали под сельский совет, потом ещё под колхоз. Своего ж не было ни черта! Колхоз там, канцелярию какую-то сделали. А потом просто – её просто разграбили, нашу библиотеку. Не стало хозяина: кто хотел – тот брал книги, просто набрали телегами и увезли.
Была у нас ещё водяная мельница – то Займищевского помещика была. Ну, это так – название деревни, места: Займищево. Это примерно с килόметр от нашего дома, ну – чуть побольше. Займищевский помещик жил, и его мельница была, потому что около дома его она была построена, на озере. Луговецкое озеро. Взяли, да крестьяне сделали: запрудили. Сделали запруд такой земляной. Поставили там два моста, которые спускали воду. Ну, всё вот такое: там течёт, а это – на колесо, на мельницу идёт. Вот эта вода и крутит. Это в царских годах ещё, в общем – до революции поставили: в пятнадцатом, там, или шестнадцатом году примерно.
Когда уже сделали колхозы, объединили нас в колхоз – она уже колхозная стала, водяная эта мельница. Она уже стала старая, как говорится: сваи подгнили, её надо было ремонтировать. И вот, дедушка мой Савелий, дед Савка, занимался вот этой вот реконструкцией. Он там был главный, как говорится, инженер. Так вот, как на заводах главный инженер бывает. Ну, он как самый старший: ему дали задание, как говорится, от колхоза, чтобы он отремонтировал водяную мельницу. Взял себе бригаду – и он, конечно, не работал, а просто командовал, как делать, потому что он уже был старый. Ему уже было тогда, в то время, лет, наверное, под семьдесят, кажется.
А во время войны сожгли её. Наши, советские: чтоб врагу не осталось ничего. Также как и школу тоже. Это – чтобы врагу не оставалося: её сожгли. Такая была школа, построенная при царе ещё. Она так: полукаменная, полудеревянная. Наружи она каменная, а внутри деревянная, чтобы тепло: так о людях беспокоились, о школьниках, чтобы было тепло. Она была сделана на основании на каменном, так сделано фундаментально! Деревянные стены там по полметра были кедровые: кедровый лес, привезённый откуда-то. На века она была сделана! Я учился в ней. Вот такие были окна широкие, большие, светлые. Тёплые! Мы там раздевши даже зимой были. Всегда раздевшие были. Так сделана печь, так было спланировано, так всё сделано изумительно, что было тепло около окна даже. Рамы такие фундаментальные там, широченные стёкла. Здоровые, вот. Её сожгли наши – чтоб не досталася врагу.
Не крестьяне, партийные сожгли. А потом построили себе школу такую, чтоб руки поломать им! Такую школу: какашка! Деревянная, но уже такую, как была, никто никогда не сделает. То брёвна были вот такие вот! А потом камнем проложенные: на улице камень. Такой жжёный кирпич красный, и на цéмент посажен. Я пробовал гвоздём: крепко держался цéмент. Так сделано было, столько лет простояло бы! Мой дедушка учился там немного, папа мой учился в ней, и мама тоже, как говорится. Мы выучилися.
И вот, как только начали немцы наступать, наши взяли и подожгли её, школу эту. Всё, что могли – всё сожгли. Ну, кроме домов. А то был же приказ, оказывается, что на шестьдесят килόметров от главной трассы… Вот шоссе, примерно, Москва – Минск, и вот по сторонам, чтоб на 60 килόметров всё пожечь. Выжигали деревни, чтоб немцы, если придут, так чтоб здесь ничего не осталося. Всё взрывали, всё ломали. Вроде, как говорится – ни обогреться, ничего: чтоб замёрзли. Вот так. Ну, об этом, конечно, тогда не писали ничего. Это было в секрете. Это сейчас только узнаём, что вот – это наши сожгли».
Когда Планктон Антонович оторвался от компьютера, было уже почти два часа ночи. Он попытался перечитать хаотично записанный поток воспоминаний, но буквы расплывались, а строки разъезжались у него перед глазами. Бронницкий допил стакан, покачиваясь добрёл до комнаты и упал на кровать.
***
Продолжение здесь
Начало здесь
Сайт книги здесь
Не стесняйтесь комментировать и подписываться на канал! Мои книги и другие работы здесь
***