О том, как я служил в армии
Забрали в армию 12 ноября, восемнадцать мне должно было исполниться на следующий день, так что забрали, можно сказать, незаконно, семнадцатилетним. Объяснили, позже меня забрать уже не могут, последняя группа осеннего набора уезжает двенадцатого, придётся ждать до весны. Так вот и случилось: летом школу закончил, осенью в армию. Всё что не делается, делается к лучшему, раньше пойду, раньше вернусь, подумал я.
10 ноября умер Л.И. Брежнев, я ещё был на работе, видел, как другие плакали, когда объявили о смерти руководителя государства. Когда наш поезд с призывниками подъезжал к Москве, слышал гудки поездов и автомобилей на Ярославском вокзале. Прощались с руководителем страны и – тогда ещё не знали – с эпохой застоя. Так для меня начиналась взрослая жизнь.
Ещё в военкомате нас разделили на две группы – одних в армию на два года, других в моряки на три года службы, правда, кого куда и на сколько не сказали. По какому принципу делили тоже непонятно, куда увозили, тоже неясно. Сплошные тайны. Всё решали судьба и случай. В поезде у лейтенанта спросил: куда вы нас везете? Получил ответ: много будешь знать... и далее по тексту.
Через Москву, где была пересадка, через прибалтийские республики привезли в город Багратионовск Калининградской области. Провели строем с вокзала по ночному городу, мимо домов с черепичными крышами, по улицам, выложенными булыжником, в казармы. Тихо, чисто, загадочно. Рядом граница с дружественной тогда Польшей. Нас даже потом водили показывать издалека эту границу. Обычные осенние кусты, – всё, что я запомнил. Там за кустами – другая страна, Польша. Вы – на границе, – сообщили сержанты. Редко тогда кто выезжал за границу. Воображение начало создавать тайны. Потом что-то стало проясняться: мы будем служить на границе, два года; это учебка; когда-то это была учебка для немецких солдат (даже трубы, подающие тепло, на плацу были выложены свастикой, переделали); предстояло пройти обучение по специальности «начальник радиолокационной станции»; через полгода – на границу, распределение по всей границе Советского Союза.
Про еду, сакральность и общую справедливость.
В столовой, куда мы ходили строем, меня поставили на «разводягу», так и сказали «будешь на разводяге». За стол по команде садились десять курсантов, на край ставился бачок с едой (суп, потом второе) и я половником (разводягой) должен был накладывать в металлические тарелки всем, в том числе и себе, еду. Голодные взгляды курсантов были устремлены только на еду. Еда не была особенно вкусной, редкие куски мяса, чаще всего жира, кислая капуста, переваренные суп, каша, в основном перловая. Но мы молодые и голодные сметали всё подчистую. И нужно было всем в тарелки положить так, чтоб никого не обидеть. Себе я накладывал последнему. Так, наверное, развивается чувство общей справедливости. У одного. Кто с разводягой. Если себе накладывать последнему.
Помню раз сидевший напротив в сердцах сдвинул чью-то тарелку, и та сбила мою тарелку с супом, упавшую мне на колени. Все молча поделились со мной едой. Никто не сказал ни слова, виновник покраснел, не очень любили у нас москвичей. Кто ж знал, что стану потом москвичом. Вообще-то я должен был стать потом киевлянином, но Советский Союз развалился и пришлось потом самому выкарабкиваться из его обломков.
А пока учебка. Не помню, как получилось, но там перед всегда полным полуторатысячным залом большого клуба был ведущим солдатских вечеров (другими талантами, к сожалению, не обладал).
Прошло полгода, настало время распределения на границу (это была очень известная учебка, готовившая специалистов для всей границы СССР), вызывает замполит учебной заставы и говорит: мы хотим вас оставить, чтобы вы воспитывали новое пополнение, новых призывников. Я наотрез отказался – не останусь, хочу на границу и всё тут! Ну ладно, делать нечего, где хотите служить? Мы вас туда и отправим, вот карта СССР. Не глядя на карту, подумал – надоели мне эти холода, подъемы в пургу в 7 утра, стрельбы, ночные кроссы на лыжах в мороз в полной выкладке, после кросса опять стрельбы, ночные, и всегда этот пронизывающий прибалтийский ветер – ответил – хочу туда, где тепло! Ответ капитана прозвучал почти сразу – где тепло, там во всех отношениях тепло, теплее всего в Афганистане.
На том наш разговор и завершился.
Я тогда не знал, что в Афганистане идёт война, власти об этом населению не говорили. Из учебки тоже стали отправлять в Афганистан. Специалисты по радиолокационным станциям «Дон», и другими достаточно компактными РЛС, которые можно таскать на спине, там были нужны. Помню молодых солдат, которые плакали прямо в строю во время распределения, когда после их фамилий говорили: «Афган». Просили их туда не отправлять. Некоторые в отличие от меня знали, что там происходит, понимали, что не каждый может вернуться. Зачитали мою фамилию и, как в паузе, – злорадство моих недругов (за то, что был слишком строптив, за то, что кто-то прогнулся, а кто-то нет, мало ли за что). Они потом никак не могли поверить, я же был в списках и вдруг – нет. Потом ко мне подошел капитан, фамилию, к сожалению не помню, «я вас вычеркнул из тех списков и направил, как вы и просили, туда, где тепло – в общем, пришла разнарядка на 30 человек, вы отправляетесь на Черное море в Закавказский пограничный округ». Так я попал на курорт.
На Черном море к границе нас тоже сразу не допустили. Гоняли по тропам среди виноградников в районе Геленджика целый месяц. Командиры сидели в «уазиках» и командовали, а мы в полной выкладке с оружием, обмундированием бегали, преодолевали полосу препятствий, занимались рукопашным боем. Много стреляли по разным мишеням, в основном из автомата Калашникова. Командиры добивались, чтобы все пули ложились точно в цель, сообщая, что пуля стоит буханку хлеба и потому её нельзя пускать в «молоко». Сколько цинковых ящиков с патронами мы опустошили, сложно сказать, у пограничников, по-моему, была особая программа, поэтому на протяжении всей службы стреляли много. Мишени были установлены перед открытым морем, так чтобы пули уходили в море и никого не задевали. На вышке сидел наблюдатель. Мне этот бег и стрельбы потом ещё долго снились.
Спустя год, став уже сам себе начальник, пройдя по стрельбищу, решил искупаться в море. Формально границу части я не покинул, особого разрешения мне не требовалось. И – начались стрельбы. Хлопки обкладывали меня со всех сторон, закладывало уши. Влип, – подумал я и стал быстро грести к берегу. Скорее всего, берег-то меня и спас, точнее обрыв, который на несколько метров поднимался над водой, и пули уходили чуть выше. Когда я огибал стрельбище, пробираясь по перелеску к зданию учебного центра, пули продолжали свистеть рядом, как камушки по воде. Страшно почему-то не было.
Подготовка эта потом пригодилась. Например, когда учился в институте, представлял вуз на общеинститутских соревнованиях, будучи совсем неспортивным человеком, показывал приличные результаты, и даже получил грамоту за участие в спортивной жизни института.
В общем, и эта подготовка подходила к концу. Все ждали окончательного распределения на Границу, по заставам. Приехал начальник погранотряда, выстроил нас в ряд и стал зачитывать фамилии – кого на какую заставу. И тот, чью фамилию зачитывали, отвечал "есть" выходил из строя и вставал в другой строй. В конечном итоге я остался стоять в строю один. Меня в этих списках не было. Почему-то сделалось стыдно: не взяли... как же так?.. и с этим чувством запомнились низкий потолок казармы, и рыжее освещение летнего вечера, и помятые углы тетрадки полковника. «А я? А меня куда?» Начальник погранотряда, высоченный полковник с резкими движениями и диким взглядом, не дающим никому никаких шансов, сурово молчал.
Скомандовали «вольно». Кто-то подошел ко мне и сказал – плохо себя ведешь, болтаешь что не следует... о тебе сообщили, куда нужно... в общем, кранты...
"А как же граница?" – выдохнул я. «Какая граница, вы назначаетесь инструктором по комсомольской работе пограничного отряда от Тамани до Адлера, всего черноморского побережья Кавказа РФ. Сюда капитан приезжал вас со стороны смотреть, чтоб уж наверняка. Не заметили?» «Когда полосу препятствия преодолевали какой-то капитан стоял сбоку. Помню». «Он». «А на границу нельзя?» – попросился я, подойдя к полковнику. «Назначение политотдела. Вообще-то это должность не для срочника», –захлопнув тетрадку, вздохнул командир отряда полковник Цибулин. Он тоже был недоволен, отобрали молодого специалиста, на которого у него, может быть, тоже свои виды были. Но даже он перед решением политотдела был не властен.
Все разъехались по границе, я так и просидел ночь в казарме на берегу геленджикской бухты с мечтою о границе. Когда обо мне вспомнили, отвезли с попуткой в штаб в Новороссийск. Такое «повышение» мне не нравилось.
Меня тогда там все так и называли – комсомол. Границу потом я, конечно, в пределах погранотряда (от Тамани до Адлера) объездил и облазил. Ездил смотреть, как служат комсомольцы, общался, проводил собрания. Если описать как это выглядело, будет смешно. Когда надо было куда-то ехать, в кабинете в Новороссийске (это было самое трудное) придумывал для себя задание на поездку (где-то лежат эти образцы моих военно-политических фантазий, обязательно найду), потом подписывал задание у начальника политотдела полковника Белова, брал трубку служебного телефона и говорил, например, «соедините меня с Сочинской комендатурой» (с заставой в Тамани, с заставой имени Унана Аветисяна, с заставой имени героев Малой земли и далее по списку) – когда брали трубку, говорил – «это инструктор по комсомолу сержант Кукушкин, я к вам тогда-то приеду, будем делать то-то и то-то (например, проводить комсомольское собрание), ждите!», – выписывал командировку и ехал.
Случалось и такое – полковник Белов, начальник политотдела как-то зашёл кабинет: «чего, Виктор, делаешь?» – «Да вот...» – «Хватит книжки читать! Ты знаешь, что ты как главный наш комсомолец отвечаешь и т.д. и т.п. В общем, засиделся ты в кабинете, Виктор, вот тебе задание! Пройти весь участок нашего погранотряда государственной границы СССР и «проверить» границу лично. Там тебя будут провожать от одной заставы к другой, и встречать, в двух местах, где пройти невозможно, тебя будут забирать катерами». Это был 1983 год, мне уже было 18, и я должен был пройти 500 километров по кромке моря пешком от заставы к заставе. Конечно, начальник политотдела немного погорячился.
На следующий день мы выехали на его командирской «Волге» с водителем Валерой Мостовым на заставу в район Абрау-Дюрсо. Когда машина встала у заставы, выбежал дежурный сержант. Пока сержант чеканил доклад перед полковником, я смутно вспоминал – этот сержант... это же... Толик Песков, старшеклассник из нашей школы. После доклада отвечаю за полковника Белова – мы оба руку тогда держали под козырьком – «вольно...» – и подмигиваю обалдевшему Толику. В общем, нам как высокому начальству баньку тогда сделали, рыбу свежую сетями наловили. Я, правда, взявшись помочь вытаскивать из сетей рыбу уколол палец о шипы одной из них. Распух и болел потом палец, мне объяснили – шипы у рыб ядовитые, это не река, а море. Толик кругами ходил с открытым ртом. Он и потом, после увольнения, встретив меня на улице, когда я работал слесарем в Семёнове, иначе как за большого начальника меня не воспринимал, вот такой у людей бывает шок.
Баня была хороша, с травами. Узнал, что ночью Толик идет в наряд «по охране Государственной границы СССР», он старший пограннаряда. Сказал, что пойду с ним. Дело уже было за полночь. Он сказал, чтобы я смотрел в ТЗК (труба зенитная командирская), она была синхронизирована и поворачивалась вместе с лучом прожектора, навел куда нужно прожектор и разжёг в нём графитовые стержни. Кусок берега вдалеке ярко осветился, несколько купающихся выскочило на берег, весело завизжали. «Женщины, – с улыбкой прокомментировал Толик. – Нудистский пляж». Толик, как мог, сделал мне подарок.
Море в районе Абрау-Дюрсо было чистое-чистое, впервые тогда испытал чувство, что вода держит, а под водой красота – волшебное и прозрачное дно, впечатление сказки.
Природа побережья. Сочи. Друзья. Тбилиси, куда мы ездили на поезде «Сочи-Тбилиси» через Абхазию по живописным ущельям (теперь уж наверное и нет такой трассы), и где для комсомольских работников проводили совещания и конференции (сами совещания были неинтересны, а вот культурная программа, что для нас устраивали, всегда радовала). Эх, дали бы больше свободы – несостыковка была, статус должности и подневольное положение сержанта срочника. Потому и некоторые стычки бывали с прапорщиками и офицерами, но они не доходили до конфликтов, ума всем хватало.
Потом меня не хотели отпускать из армии. Прошло два года, жду: раз призвали осенью, осенью надо и увольнять. Месяц жду, два жду, уже новый год отметили, весна скоро – не увольняют. Увидел на плацу начальника погранотряда полковника Цибулина, строевой шаг стал печатать, чтоб за несколько шагов честь отдать и обратиться. Полковник Цибулин тоже принял стойку смирно и отдал честь. Встали мы против друг друга, товарищ полковник, говорю, разрешите обратиться, почему меня не хотят увольнять, не честно, говорю, так долго держать в армии, не по закону, два года люди служат, у меня уже третий пошёл, скоро 800 дней будет, вы здесь самый главный, сделайте что-нибудь. Не могу ничего в отношении вас сделать, грустно ответил начальник погранотряда, переглянувшись с сопровождавшими (а грозен был полковник Цибулин, очень грозен). Он же в ведении политотдела? – уточнил насчет меня начальник погранотряда. Да, да, политотдела – закивали сопровождающие начальники. Политотдел мне не подчиняется, – вздохнул полковник Цибулин. – Ведь так? Так, – грустно ответили офицеры.
После армии уехал домой, устроился работать слесарем в автопредприятие нижегородской области, где папа работал водителем автобуса, крутил коленвалы, откручивал колеса, пил водку со слесарями и три месяца был вполне счастлив.
В военном билете, после срочной службы осталась странная запись моей воинской должности: «Инструктор по комсомольской работе пограничных войск», после которой, когда не стало комсомола, написали "Инструктор по работе среди молодежи".
Кому интересно полностью здесь - https://www.litres.ru/viktor-urevich-kukushkin/lichnoe-dalekoe-o-predkah-moi-istorii/?lfrom=944209767&ref_offer=1&ref_key=fd7b7b4e2cf222baaf0b06c4f17521931fc3f3e53303284591fa855bbc4f2c88