Сионистов среди моих знакомых не было, поэтому будем исходить из того, что семиты, по известному определению Владимира Высоцкого, это "простые евреи". Антисемиты - это те, кто не любит и сионистов и семитов тоже.
Так получилось, что я не родился семитом, и если кто и влез в мою родословную, то точно не еврей. В семье национальный вопрос никогда не обсуждался. Правда, дед не жаловал бандеровцев, хотя с ними никогда не встречался. Возможной причиной было то, что его близкий довоенный друг, который прошёл всю войну, пропал без вести в 1946 году по дороге домой где-то на территории Западной Украины.
Первым евреем, с которым я познакомился в пионерском лагере, был мальчик по фамилии Аранзон. Внешность у него была явно не православная, но меня больше заинтересовала его необычная для моего слуха фамилия. Он сказал, что такая фамилия у него потому, что он еврей. Особого значения этому я не придал, тем более что у меня было одно неоспоримое преимущество перед ним. Я был городской, хотя и из пролетариев, а он - "деревня", потому что жил в колхозе. Его мама работала воспитателем в детском саду, а отец был агрономом. А это, как потом выяснилось, были люди иного социального статуса - сельская интеллигенция.
За годы жизни в родном городе я так и не узнал, кто по национальности были мои одноклассники, соседи, друзья. Мне это было не интересно, да и им тоже. Во всяком случае мне такой вопрос никто не задавал. До 4 класса я регулярно приносил домой грамоты за успеваемость и поведению. Стимулом были регулярные репрессии после встреч мамы с моей учительницей, которая жила на соседней улице.
С 5 класса по каждому предмету у нас был новый учитель, класс пополнили за счёт детей из начальных школ и нескольких второгодников. В результате получилось нечто совершенно неуправляемое в количестве 45 человек. И как следствие математика и ещё несколько предметов в 5 и 6 классах пролетели мимо меня.
В 7 классе у нас появился новый учитель математики, по совместительству еврей, Михаил Беркович. Было ему около 30 лет. В отличие от многих других учителей он никогда не повышал голос, не выгонял никого из класса, не водил на разборки к завучу. И наш класс преобразился - тянуть руку, чтобы их вызвали, начали даже некоторые второгодники. Как он это делал я до конца до сих пор не понимаю. Преподавал он у нас два года и только благодаря ему я немного подтянулся даже по другим предметам. Хотя и с приключениями, но закончил 8-й класс и даже поступил в мореходку. Правда, там повезло - не попались вопросы по математике за 5 и 6 классы.
Потом три года службы на флоте, где знал двух офицеров-евреев. Лично с ними не приходилось общаться, но отзывались о них хорошо. Был ещё один тихий и скромный матросик. О том, что он еврей я узнал случайно через много лет.
К тому времени я уже слышал нехорошие рассказы о представителях этой национальности. Часто были и основания для этих рассказов. Но меня это всё как-то обходило стороной. Мою национальную принадлежность интересовали лишь многочисленные анкеты, которые приходилось заполнять, а также была соответствующая запись в паспорте. В быту при знакомстве с новым человеком обычно спрашивали откуда он родом. Если, например, этот человек был из Одессы, то он мог оказаться русским, украинцем, евреем, молдаванином, греком и ещё чёрт знает кем. Если с территории Украины, значит украинец, из Казахстана - казах. Но кто был кем это уже детали, которые как правило, никого не интересовали.
О существовании сионистов и антисемитов я узнал пожалуй уже только тогда, когда поступил в университет. В это время тема была актуальной в связи с ростом желающих семитов выехать на историческую родину. Длительное время всё происходило как в подполье - официально вроде бы ничего не было. Неофициально всё было и с каждым годом всё больше. К тому же наши западные партнёры подняли страшную вонь по всему миру о правах человека и антисемитизме в СССР. Главным антисемитом в стране стала советская власть, где на самом верху вроде бы не осталось семитов после зачистки очередной антипартийной группировки Молотова, Кагановича и Маленкова. Либо они ловко замаскировались под православных.
Ходили слухи о проблемах, с которыми начали сталкиваться евреи в трудоустройстве, при поступлении в вузы, особенно на так называемые "идеологические" специальности. Логики в этом не было. Правильней было бы в первую очередь отправлять всяких историков-философов-экономистов разлагать капитализм изнутри. Ну вылили бы они на нас очередной ушат помоев через "Голос Америки". Но заодно они все эти Израили, Америки и Европы очень быстро не только на колени, а на уши поставили бы. Так нет же, всех этих Гайдаров, Чубайсов, Гозманов, Шендеровичей, Венедиктовых, Познеров и прочую многочисленную свору на наши головы оставили. С времён Горбачёва мы до сих пор расхлёбываем их экономические и социальные эксперименты. И конца этому пока не видать.
Вероятно на Западе это лучше понимали, поэтому предпочитали брать математиков, физиков, химиков и всех тех, кто мог стать Нобелевским лауреатами. Пока этот процесс не остановлен. Им хотя бы по одному Чубайсу выделить на страну и 90-е гг были бы лет на 50 обеспечены.
Желающим выехать нужно было пройти огонь и воду, чтобы получить разрешение. Но это мало кого останавливало. В прессе начали появляться статьи о том, какие ужасы ждут их на исторической родине, что многие из них обивают пороги наших посольств в стремлении вернуться на родину и т.д. Но никто не писал о причинах этого явления. У меня в общем-то была своя точка зрения по этому вопросу. Ещё до службы мне довелось побывать в нескольких европейских странах и я имел некоторое представление о том, как у нас и как у них. Конечно, я видел там парадную или внешнюю форму жизни - беззаботных людей, раскованную молодежь, витрины магазинов, от которых у людей со слабым здоровьем вполне могла поехать крыша. Но мне врезались в память два случая, которые произошли в одном рейсе.
Во время разгрузки в Неаполе к нам на судно пригласили итальянских коммунистов. Пришли три уже пожилых человека, двое из которых сносно говорили по-русски. Где-то в течение часа они провели в каюте капитана, откуда вышли "хорошо весёлые". Потом было чаепитие с экипажем судна. Коммунисты рассказывали, что их партия одна из самых крупных в стране, она успешно борется за права трудящихся, светлое будущее и т.д. Кто-то по простоте душевной поинтересовался, а почему же они при такой численности и успехах не сделают социалистическую революцию. Ответ был примерно такой: "В этом нет необходимости. Уровень жизни у нас намного выше, чем в вашей стране. Нас всё устраивает, мы боремся чтобы было ещё лучше". И так далее. Не ожидали мы услышать такое, особенно наш помполит.
Нам погрузили какой-то груз до Марселя, а там уже была основная погрузка на обратный рейс в Союз. Валюту мы брали в Италии, поэтому в Марселе брать было почти нечего, да и цены там были выше. Опытные моряки обычно там валюту не брали. Но в город мы всё же пошли посмотреть где родился граф Монте-Кристо и его подруга Мерседес. Нашу группу из четырёх человек возглавлял судовой доктор. Лет ему было уже под 50, всю жизнь провёл в море. Шутили, что он мог объясниться на любом из существующих языков, включая все диалекты африканских племён. Обычный словарный запас моряка сводился к вопросам: как пройти в порт и сколько стоит. В то время наши американские партнёры ещё не успели навязать Европе единый обязательный язык. Поэтому моряки знали все европейские, и не только, языки - в указанном выше объёме. Посещали в основном небольшие частные магазины, где можно было торговаться по цене. Но это легко делали на пальцах. Ассортимент и качество товаров неподготовленного советского человека убивал наповал, тем более, что те годы в Китае хунвейбины ещё занимались отстрелом воробьёв и изучением цитат великого кормчего.
В общем, в Марселе нам ничего не оставалось, кроме как побродить по историческим местам, поизучать местную архитектуру, поглазеть на местных девушек и прийти к однозначному выводу, что наши абсолютно по всем показателям были лучше. Пойти в кино мы не могли из-за отсутствия денег, да это и не приветствовалось нашими помполитами. Куда мог пойти советский моряк с его словарным запасом? Конечно, на фильм, где без слов только стреляют, скачут на лошадях, дерутся. А ещё на фильмы с участием таких актеров, как Фернандель, Луи же Фюнес и других звёзд экрана. Но это наша мораль ещё как то могла перенести. Но ведь некоторые не совсем сознательные моряки иногда стремились попасть в какой-нибудь небольшой кинозал, чтобы посмотреть откровенно аморальное и, страшно сказать, порнографическое кино. А это уже приравнивалось к походу в публичный дом и попахивало чем-то, граничащим с изменой родине.
В это время во Франции кого-то куда-то избирали. Везде висели красочные листовки и плакаты с фотографиями кандидатов, которых было очень много. Будучи идейно подкованными, мы понимали, что являемся свидетелями загнивающей буржуазной демократии, когда трудящимся предлагают выбрать одного кандидата из нескольких представителей эксплуататорского класса. У нас в стране всё было проще и понятнее: один плакат "Все на выборы!", возможность выбрать одного кандидата из одного. И никаких буржуазных заморочек на голову пролетариата.
Зашли в какой-то магазин, где увидели большой отдел по продаже телевизоров. Их было огромное количество и самых разных размеров. И, главное, почти все телевизоры были цветными. Я их вообще увидел впервые. Все работали, правда без звука и на одном канале. Шёл какой-то документальный фильм о животных, снятый, судя по всему, где-то в Африке. Всё было красиво и ярко. Время от времени фильм прерывался роликами с рекламой каких-то кандидатов.
Дальше рассказываю подробно об очередном ролике. Он, в отличие от других, был чёрно-белым. Грязный снег, стоит железнодорожная дрезина с небольшой грузовой платформой, на которой лежат с десяток шпал. Недалеко небольшое здание какой-то станции с названием на русском языке (к сожалению, не запомнил), люди с сумками и чемоданами у входа. В десятке метров сарай, из которого несколько женщин носят на дрезину лопаты, два вибратора для подбивки шпал, инструмент, вёдра. Одеты в фуфайки, тёмные платки, сапоги или валенки.
Крупным планом хмурые лица и безразличный взгляд. Руки одной из них, которые женскими назвать никак нельзя. Да и женщинами их трудно назвать - тётки неопределённого возраста. Все садятся на дрезину, которая трогается. Дальше эти женщины ломиками и лопатами освобождают от щебня и вытаскивают старую шпалу. Вчетвером снимают с дрезины новую шпалу, несут и укладывают её на место. Специальными кувалдами забивают в шпалу костыли, подключают вибраторы и делают подбивки щебня. На этом ролик закончился и появилась надпись, которую нам перевёл доктор:"Если вы хотите, чтобы ваши женщины так же выглядели и так же работали, голосуйте за коммунистов".
Было не понятно, где и как смогли снять эти кадры французы, учитывая тот контроль, который был за иностранцами в Союзе. Но дело даже не в этом. Каждый из нас вживую видел такую работу и таких женщин, которые её выполняли. И не только на железной дороге. Из магазина мы вышли подавленные и молча пошли на судно. Уже ничего не хотелось, даже разговаривать.
Всё это я вспоминал, когда пытался понять, что же на самом деле побуждало евреев выезжать из страны. Ведь большинство из них неплохо жили и здесь, об изобилии за границей знали в основном по рассказам. Люди далеко не глупые понимали, что там есть и другая сторона жизни, что их там никто не ждёт и начинать придётся с нуля. А если учесть перспективу того, что придётся воевать в армии Израиля? Конечно, многие рассматривали Израиль как промежуточный этап, чтобы переехать в США. Хочешь, не хочешь, а там присяга, которая обязывает в случае необходимости стрелять в меня, в своего бывшего соседа, одноклассника, в свою первую учительницу. Может быть я мыслил примитивно, но для меня это была измена Родине.
Но выезжали ведь тоже не все. Кто-то об этом даже слышать не хотел. На втором курсе в библиотеке случайно познакомился с пожилым евреем, который там дежурил у пультов пожарной сигнализации и которому явно не хватало общения. Много интересного я от него узнал. Оказывается ему было уже почти 90 лет, его отец по дореволюционным меркам был олигархом, владел несколькими крупными мельницами, сахарным заводом, магазинами. Сын до революции закончил коммерческое училище. В первую мировую войну сам напросился в армию. Но отец позаботился о том, чтобы он не попал туда, где опасно. В 1918 году у отца всё отобрали, арестовали потом выпустили и он уехал за границу. А сын стал чекистом. Такой кульбит был для меня совершенно не понятен. Он не рассказывал, чем занимался в ЧК, но через год заболел тифом, долго лечился и обратно уже не вернулся. До самой пенсии он работал в разных организациях снабженцем. В том числе и в годы войны. В общем, не совсем обычная была у него судьба.
Через какое-то время он из библиотеки уволился, а через несколько месяцев я его случайно встретил возле университета, где он гулял с женой. Они пригласили меня к себе домой с целью "покормить бедного студента". От такого предложения грех было отказываться и ещё было интересно посмотреть как живёт бывший миллионер и снабженец. Оказалось, что более чем скромно - крохотная комната в коммунальной квартире в старом доме на пятом этаже без лифта. Много о чём они мне рассказывали и была затронута тема эмиграции евреев. Жена моего знакомого сказала следующее: "Человек должен жить и умереть там, где он родился, там где могилы его предков". В Ленинграде в блокаду умерла их дочь. Неизвестно, где она похоронена, но они ездили туда каждый год поклониться могилам блокадников. В 1943 году на фронте погибли оба их сына - один похоронен в братской могиле на Украине, второй - в Белоруссии, где он воевал в партизанском отряде. Это ещё два ежегодных маршрута. Эти люди даже не думали о том, чтобы уехать на историческую родину, она была здесь. Больше я эту семью не встречал, но подумать было о чём.
После окончания университета была возможность выбрать ВУЗ для работы, но меня интересовал только вопрос с жильём. Ни о какой квартире речь даже не могла идти, но комната в общежитии - это было для меня главным условием. На зарплату ассистента 125 рэ, из которых на руки получаешь 100 рэ, снимать квартиру или даже комнату в коммуналке для меня было нереально. Тем более, что не было уверенности получится ли ездить на ежегодные шабашки, которые в студенческие времена позволяли вести относительно сытную и по потребности разгульную жизнь. Забегая вперёд скажу, что наши шабашки продолжились чуть ли не до развала Союза и стали не только потребностью, но и своеобразным хобби, больше похожим на болезнь, которой в последний период были заражены несколько кандидатов и два доктора наук. Впрочем, это обстоятельство не афишировалось.
Комнату в общежитии я получил в университете в одном из областных центров, причём не далеко от родительского дома. О некоторых эпизодах этого периода я писал в публикации "Грустная история из жизни студентов и преподавателей".
. Продолжение следует.