Человек, выросший на контрасте промышленного города и интеллигентной семьи. Человек с образованием геофизика, лицом бандита и судьбой – как ни странно – поэта.
Истерически честный, прозорливый и порой бьющий наотмашь, но попадающий прямо в цель – в самое мягкое и чувствующее в человеческой натуре – это всё Борис Рыжий.
Творчество Бориса Рыжего – нечто большее, чем всем известные строчки «эмалированное судно, подушка, тумбочка, кровать». Его стихи о смерти, о цветах, о парках, о боли, но в любом из контекстов – о любви. О том, как любить, когда жизнь невыносима и, казалось бы, любви вокруг не наблюдается – одна только ненависть и битье морд. О любви настолько тонкой и всепоглощающей, что, в конечном итоге, несовместимой с жизнью.
Как любить, когда все вокруг причиняет боль? Как любить, когда всё вокруг уродливо до тошноты? Поэзия Бориса Рыжего или, его словами, «поэта и критика Борьки» – ответ на этот вопрос, длиною в 26 лет. То есть длиною в целую жизнь.
***
Вдвоем с тобой, в чужой квартире —
чтоб не замерзнуть, включим газ.
Послушай, в этом черном мире
любой пустяк сильнее нас.
Вот эти розы на обоях,
табачный дым, кофейный чад,
лишь захотят — убьют обоих,
растопчут, если захотят.
Любовники! какое слово,
великая, святая ложь.
Сентиментален? Что ж такого?
Чувствителен не в меру? Что ж!
А помнишь юность? Странным светом
озарены и день и ночь.
Закрой глаза, укройся пледом —
я не могу тебе помочь
1996
Осень в парке
Я не понимаю, что это такое…
Я. С.
Ангелы шмонались по пустым аллеям
парка. Мы топтались тупо у пруда.
Молоды мы были. А теперь стареем.
И подумать только, это навсегда.
Был бы я умнее, что ли, выше ростом,
умудренней горьким опытом мудак,
я сказал бы что-то вроде: «Постум, Постум...»,
как сказал однажды Квинт Гораций Флакк.
Но совсем не страшно. Только очень грустно.
Друг мой, дай мне руку. Загляни в глаза,
ты увидишь, в мире холодно и пусто.
Мы умрём с тобою через три часа.
В парке, где мы бродим. Умирают розы.
Жалко, что бессмертья не раскрыт секрет.
И дождинки капают, как чужие слёзы.
Я из роз увядших соберу букет...
1996 г.
***
Я по снам твоим не ходил
и в толпе не казался,
не мерещился в сквере, где лил
дождь, верней — начинался
дождь (я вытяну эту строку,
а другой не замечу),
это блазнилось мне, дураку,
что вот-вот тебя встречу,
это ты мне являлась во сне
(и меня заполняло
тихой нежностью), волосы мне
на висках поправляла.
В эту осень мне даже стихи
удавались отчасти
(но всегда не хватало строки
или рифмы — для счастья).
2000 г.
***
Я пройду, как по Дублину Джойсу,
сквозь косые дожди проливные
приблатненного города, сквозь
все его тараканьи пивные.
— Чего было, того уже нет,
и поэтому очень печально, —
написал бы наивный поэт,
у меня получилось случайно.
Подвозили наркотик к пяти,
а потом до утра танцевали,
и кенту с портаком «ЛЕБЕДИ»,
неотложку в ночи вызывали.
А теперь кто дантист, кто говно
и владелец нескромного клуба.
Идиоты. А мне все равно.
Обнимаю, целую вас в губы.
Да, иду, как по Дублину Джойс,
дым табачный вдыхая до боли.
Here I am not loved for my voice,
I am loved for my existence only.
1998 г.
Осень в провинции
И.
Целая жизнь нам дана пред разлукой –
не забывай, что мы расстаемся».
«Мы не вернемся?» – вздрогнули руки,
руку сжимая. «Да, не вернемся –
вот потому и неохота быть грубым,
каменным, жестокосердым, упрямым».
Осень в провинции. Черные трубы.
Что ж она смотрит так гордо и прямо?
Душу терзает колючим укором –
хочет, чтоб в счастье с ней поиграли.
«Счастье? Возможно ли перед уходом?»
Только улыбка от светлой печали.
Только улыбка – обиженный лучик
света, с закушенной горько губою.
«А и вернемся? Будет не лучше».
«Кем я хотел бы вернуться? Тобою»
1995 г., октябрь
