Про родителей и про детство
Отец рассказывал: пришел из армии (служил срочную 3 года на Кольском полуострове), устроился на работу в райцентр Семенов в автохозяйство, сел за баранку автобуса, поехал и заплакал. Даже обычного костюма и того нет. Он плакал, а автобус с пассажирами ехал в пургу по бездорожью от деревни к деревне и где-то там в сугробах завалился на бок.
Мама тогда, семнадцатилетней, переехала из деревни Богоявление в деревню Дьяково, что рядом с городом, и устроилась на работу продавщицей в магазин. Дело в том, что в районной больнице лежал её брат Василий Корытин. Ныряя в речке, он сломал позвоночник, за ним нужен был ежедневный уход. В деревне у маминого брата оставались жена и маленькая дочь Римма.
Помните у поэта Бориса Корнилова, написавшего «нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река, кудрявая, что ж ты не рада, веселому пенью гудка», или «я родился в деревне Дьяково, от Семенова полверсты»? Когда папа провожал маму, ещё невесту, до деревни Дьяково в поле его окружили пацаны, которые тоже любили маму. Стали бить. Отец вытащил нож с обломанным лезвием, одного подрезал, другие разбежались. Папу потом разыскивали с милицией, но обошлось. Так вот в этих «полверсты» всё тогда и случилось – папа завоевал маму. Их не хотели расписывать, маме ещё не было восемнадцати. Расписали первого февраля, через девять месяцев родился я.
Самый большой подарок мы получаем от родителей, они нам дарят жизнь, передают гены предков. С генами, с последующими воспитанием и учёбой передается многое, мы даже этого не осознаём.
Впервые своё «я» осознал в деревне Богоявление. С тех пор доступны воспоминания, вот первые.
Помню, приехав в деревню, папа с мамой взяли меня за руки справа и слева, подняли, так и понесли на вытянутых руках. Я поджал ноги, мне было радостно и весело так передвигаться, без ног. Мне было годика два-три, но до сих пор помню то место чуть ли не первого моего счастья.
По утрам бабушка возилась у печки, готовила блины. Когда я выглядывал из-под одеяла блины уже стояли на столе – пышные, с хрустящими краями. Ставилось блюдечко с растопленным сливочным маслом, куда нужно было блины макать, и мы садились завтракать.
Бабушка всегда сгребала хлебные крошки со стола в ладонь и отправляла их в рот. Я тоже никогда не выбрасываю хлеб.
Расчёсывая и заплетая волосы в косы, по утрам бабушка рассказывала про домовых: «Баловство одно у них на уме. Как за ночь волосы спутали».
Когда в гости приезжали родители, отец часто ходил на рыбалку, на Керженец, когда он оттуда возвращался, приносил гостинец – пряник, несколько печенин или конфет – и говорил: это тебе лисичка прислала. Я никак не мог понять, откуда меня знает лисичка? Когда об этом спросил, отец ответил, что это он ей обо мне рассказал. Один раз с рыбалки отец принес сома, такого большого, что тот даже не поместился в корыто. Ели сома в огороде, за столом собрались все соседи.
Цветы в огороде, луговые и полевые в поле и на лугу, много я их рассматривал в детстве, интересовался названиями. Возле избы росли мелкие ромашки, «собачки» (если пальчиками сбоку на них нажать, кажется, это лает собачка), вьюнки у забора, колокольчики (они мне нравились). Много куриной слепоты, жёлтые такие цветочки, я старался на них не смотреть, думал, раз курицы от них слепнут, то и другие могут ослепнуть. В поле за избами с овсом росли васильки, чуть ли не самые любимые мои цветы. Были ещё анютины глазки, шарики клевера, ноготки, редкие цветы красного мака в огороде, и много чего. В лесу весной подснежники, ещё снег не сошел, а ими уже всё усыпано, чуть позже появлялись душистые ландыши.
Камешки во дворе, камни, целые валуны в поле с разными красивыми вкраплениями. «Бабушка, а что эти камни здесь делают? – «Во время ледникового периода их со Скандинавских гор сюда вместе со льдом принесло».
Любил сидеть перед печкой и смотреть на огонь. Смотреть, как бабушка Анна растопляет печь, доставая из-за нее сухое сосновое полено и расщепляя его ножом на мелкие щепочки. Потом бабушка садилась распарывать старую одежду и сматывать длинные полоски в клубки: «половики будут новые».
Нравилось сидеть на корточках после дождя перед зеркальной поверхностью лужи. Мир в луже казался отдельной Вселенной с горами, лесами, городами, – всё будоражило воображение. Потом, я брал в руки прут и ковырял им лужу, и мне казалось, что там, в том мире, происходят взрывы. Я увеличивал количество взрывов, потом ждал, пока всё успокоится. Пожалуй, и сейчас с удовольствием проделал бы то же самое, но боюсь, примут за идиота, в детстве не боялся.
Запомнились в первый раз увиденный комбайн, початок кукурузы, стог сена, муравейник (мы опускали в него прут, а потом, стряхнув муравьев, этот кислый прут сосали), пруд, где я видел разных жуков, плавающих по поверхности. Помню, как мы весной строили на ручьях запруды, пускали по бегущим ручьям кораблики, вырезанные из коры дерева.
Собирал в огороде малину. Бабушка объясняла, как надо рвать малину, чтобы на старом месте снова росла ягода. А я спрашивал, почему, когда первую ягодку съешь, она сладкая, а когда поешь ещё, уже не так сладко.
Печёная картошка, чёрная четверговая соль, грибы, лес, речка Керженец, тонул... Вода подняла, вытолкнула, откачали. Очень сильно и больно кашлял, не знал ещё, что нельзя глотать воду. Совсем не испугался, потом всем рассказывал, какое красивое дно на реке.
Радовались первому снегу. Сразу же начинали катать снежки, делать снежных баб, строить крепости.
Задавал много вопросов. Например: «бабушка, а откуда ты знаешь, какое будет время года, что за чем следует, когда весна, а когда лето»? Наверное, когда задавал именно этот вопрос, был первый год, когда я осознавал и узнавал мир, или второй. А вот читать и считать научился быстро, будто с этим родился.
А какое счастье было спать в сенях под пологом из марли. Маленький мир, огороженный от остального мира. Первое моё личное пространство. И вырастала эта кровать с пологом во Вселенную.
Несколько лет был лунатиком, ходил во сне, что-то возбужденно твердил. Меня ловили, успокаивали, укладывали в кровать. Запомнил звезды, превращающиеся в сознании в растущие подсолнухи. Они постоянно росли, увеличивались в размерах, а я огорчался, почему по отношению к ним становлюсь все меньше и меньше. Запомнил сказанную в том состоянии фразу: «Почему они растут? Почему они были меньше меня, а теперь в сотни, миллионы!.. миллиарды раз больше?! Я теряю их из поля своего видения!..» Главное, что волновало – невозможность постичь бесконечность и реальность смерти. Потом всё закончилось.
Был момент, когда испугался, больше таких моментов не помню. Не сразу потом испугался, когда увидел испуг других. Мне было года два-три. В гости приехала папина сестра тетя Нина. На полу закипал самовар. И я, распахнув ручки, обрадовался и бросился ей навстречу. И повалил кипящий самовар. Тетя Нина потом рассказывала, что спасла мне жизнь. Она схватила меня на руки, а самовар обварил ей кипятком ноги. И вот тогда, увидев испуг взрослых, я испугался и заплакал. Многие годы спустя, когда на Украине началась война, тетя Нина погибла под колесами машины в Краматорске. Она была там учительницей.
По воскресеньям я просил у бабушки денег.
- Ба, дай пять копеек. В клубе опять фильм показывают.
- А что за фильм? – спрашивала бабушка.
- Не знаю. Какой-то художественный.
- А художественный... – разочарованно говорила бабушка. – Это неинтересно. Вот документальный, это да. Там и посмеяться можно, и поплакать.
- Ничего ты не понимаешь, – отвечал я бабушке. – Такие фильмы и называют художественными, а не документальными.
Получив пять копеек, я брал фонарик (возвращаться приходилось затемно, фонарей на улице не было) и довольный бежал в клуб. В клубе уже набивалось много народу, мы со сверстниками всегда садились на пол у экрана. Если везло, можно было сесть на выдвижные ступеньки, которые приставлялись к сцене.
Ни одного фильма я, к сожалению, не запомнил. Наверное, слишком мал был и не совсем понимал мир взрослых, но ощущение чуда, которое рождалось тогда в маленьком зале деревенского клуба, запомнил надолго.
Достаточно было протянуть руку или встать, как твоя тень входила в связь с этим изображением, все это видели. Кому-то это не нравилось, свистели. Ещё свистели, когда рвалась пленка, и в зале загорался свет. После разрыва пленки, перед включением света в зале происходили крики и всплеск эмоций! Свет делал большинство зрителей «приличными». Это было целое представление, отдельное представление для жителей деревни, где можно было проявить себя. Без таких представлений тоже невозможно представить кинематограф того времени. Жителей деревни я не запомнил, кроме ровесников и родственников, и некоторых соседей.
После фильма включал фонарик, такой квадратный с большой квадратной батарейкой, вешал его на пуговицу и шел по тропинке домой к бабушке. Луч фонарика, словно пучок света в клубе, высвечивал дорогу в темноте, и кино продолжалось. Чаще всего я представлял себя в виде самолета. Я летел над землей, внизу представлялись леса, реки, горы, в зависимости от очертаний тропы. Там жили маленькие люди, и с этими маленькими людьми тоже происходили разные истории.
Потом, спустя пару десятилетий, в этом клубе я показывал родителям свой первый игровой фильм, снятый на 35мм пленке «Ночь перед освящением Киево-Печерской Лавры».
Не помню, сколько мне было лет, 4 или 5, увидел на крыльце детей из близлежащих домов. Они играли в лото на деньги, меня без денег к себе в игру не взяли. Выпросил у бабушки пять копеек и побежал играть. В лото я играть не умел. Протянул 5 копеек, мне выдали карточку и объяснили: если достанут из мешочка бочонок с цифрой, и эта цифра есть на карточке, нужно брать бочонок и ставить на цифру на карточке, всё просто.
69 туда-сюда или как калмыки спят, 90 – дед, 25 – баба ягодка опять, 22 – ути-ути, 11 – барабанные палочки, а также дамские ножки. 7 – топор, 8 – декольте, 44 – стульчики. Все радовались, выкрикивали эти образы цифр, когда они выпадали. Я тоже брал и расставлял бочонки, когда названные цифры были у меня. Игра закончилась, когда победитель указал на свою карточку, где заполнилась вся полоска, и забрал деньги.
«Так у него тоже заполнено, смотрите! – кто-то указал на мою карточку. – Он раньше выиграл». «Надо было раньше думать. Сейчас уже поздно, – ответил победитель, он не хотел делиться со мной, с самым маленьким, – Пусть сначала выучит правила игры».
Про полоску-то мне и не сказали, забыли.
Потом мне нередко приходилось выигрывать, но так же, как в первый раз, почти не придавал значения выигрышам и редко пользовался их плодами, цену деньгам не знал.
Помню, раз бабушка дала мне рубль и послала в магазин за хлебом. Хлеба в магазине не оказалось. Я на всё купил ёлочных игрушек. Причём, выбор был невелик: мне дали пять одинаковых ёлочных шишек. Мне тогда тоже было лет пять.
В избе у бабушки стояла радиола, и мы часто слушали пластинки. Бабушка любила песню Людмилы Зыкиной «Оренбургский пуховый платок», я слушал сказку «Дюймовочка». У радиолы был глазок-индикатор сантиметр на сантиметр, и я мечтал, когда-нибудь он превратится в маленький экран, ну пусть хотя бы совсем маленький, и по нему можно смотреть кино. Это была моя маленькая мечта и тайна. Чуть позже узнал о существовании телевидения и даже ходил к соседям Солнцевым смотреть телевизор. Телевизор не произвел на меня такого впечатления как кино. Правда, помню, когда показывали многосерийный фильм «Четыре танкиста и собака», мы не пропустили ни одной серии. Помню эту просторную светлую избу Солнцевых – деревянный пол, деревянный стол, такие же деревянные скамейки по бокам, в углу – телевизор.
В то время на дома в деревне стали вешать таблички с номерами, и мы завидовали дому Солнцевых, на который повесили номер 102. Мы называли его как танк в сериале «Рыжий 102». Один из редких случаев в жизни, когда я завидовал, потому, наверное, запомнилось. А вот номер дома, в котором мы жили с бабушкой, к сожалению, не запомнил.
Помню, лежал на лугу и пытался разогнать облака. Слышал, у некоторых есть такие способности, а раз такие способности у кого-то есть, значит, они должны быть и у меня. Потужившись некоторое время, так и не понял, смогу ли разогнать облака, точнее, не понял, как это сделать, с чего начать, где взять необходимую силу. Смогу или нет – на этот счет у меня сомнений не было.
Лёжа на лугу, так долго смотрел на облака, что одно впечатление затмило другое – стало казаться, что облака не сверху надо мной, а плывут внизу, и это я парю над ними сверху. Волшебное чувство и волшебное впечатление. Земля неожиданно превратилась в космический корабль, и я на космическом корабле и в любой миг могу сорваться и улететь вниз, в облака.
В поле, с километр от деревни стояло одинокое дерево с большой кроной. Для меня оно казалось далеким и недосягаемым. Там, где-то в тумане, возле этого дерева и осталось мое детство.
Удивительно, мне кажется, меня никогда не воспитывали, никогда не упрекали ни в чем, не предъявляли претензий. Всё делали вместе, кто быстрей, даже споров не то что ругани не вспомню. Помню только сам переживал про себя, если что-то потеряю или не так сделаю. Терял много, часы, куртку, губную гармошку, был рассеянным.
Мама любила красиво одеваться. Заботилась о том, чтобы дети тоже всегда были хорошо одеты. Когда я учился в театральном институте в конце восьмидесятых, папа ежемесячно присылал мне по сто рублей добавку к сорока рублям стипендии. И это в советское время!
Отец, сколько помню, всегда был сильным. Но обстоятельства часто бывали сильнее, тогда в 20 веке, когда в СССР почти не было частной собственности. Видели ли родители хорошую жизнь?
У нас был мотоцикл ИЖ-Планета с коляской. И когда мама рожала сестрёнку, отец под дождем из деревни в райцентр гнал этот мотоцикл со мной и бабушкой Анной, чтобы показать новорожденную. Бабушка сидела в коляске, накрывшись брезентом, я на заднем сидении. Неслись по дождем, в темноте с включенной фарой на полной скорости.
В 1974 году папа купил машину «Жигули» одним из первых. Ему было 34, маме 29. Помню эти ощущения, когда второклассником впервые сел в легковую машину. Как на корабле плыву, сказал я, хотя на корабле в то время ещё не плавал. Отец одно время пробовал ездить на машине даже на работу, он работал водителем автобуса. Но поскольку личных машин почти не у кого тогда не было, многие из начальства после работы просили отвезти домой. И отец перестал ездить на своей машине на работу, стал ездить на рыбалку.
В начале девяностых родители одними из первых купили японский видеомагнитофон и даже записали одно мое интервью первому каналу «Останкино», перепутав «пал–секам». Но они всё равно радовались. Да и у меня это интервью 1993 года сохранилось благодаря родителям.
Потом с развалом СССР наступила бедность, политики довели страну до банкротства, все сбережения родителей, заработанные за жизнь, на обоих сберкнижках государство обесценило. Да и государство само обесценилось. Никто к такому повороту не был готов. Беда случилась со всем поколением, со всеми народами, жившими в СССР.
В двухтысячном папа и мама почти одновременно вышли на пенсию. Папе было 60, маме 55.
Приехал в гости, смотрю пальто у мамы поношенное. Пошли на рынок, нашли пальто. Как оно ей шло! Она его обняла и стала торговаться. Мама, не торгуйся, купим за сколько скажут. Потом она так же обняла ботиночки, купили. Не то, что у меня было много денег, Москва кровопийца высасывался почти всё за квартиру, просто не мог не купить. Пришли домой, смотрю, у нее пальцы чуть искривлены. Спрашиваю, отчего? От стирки, но я стираю – и она с гордостью называла один из лучших стиральных порошков. Ушёл, ещё когда меня не было, ей уже привезли стиральную машину, с сестрой выбирали.
Когда снимал фильм «Сказ о великом и невидимом граде Китеже» в объединении «Экран», летал на мою малую родину на вертолете. Летчики мне по связи в наушники сказали, вон там, в стороне, город Семенов. Когда мы приземлились в Нижнем Новгороде, я ответил, Семенов – это моя родина. Что ж ты нам не крикнул, мы б приземлились, к родителям бы сбегал? Но мне неловко было пользоваться служебным положением в личных целях.
Когда потом, спустя десять лет, приехал вместе со съемочной группой ОРТ «Искатели», мама предварительно нашла и организовала героев съемок. Я маме сколько мог немного оплатил эту работу. Но она потратила все деньги, чтобы вкусно кормить съёмочную группу после съемок.
Старение родителей выпало на тяжелые девяностые. Всё произошло очень резко. В 2007 году мама пошла на рынок и случился инсульт. Три дня в коме. После похорон у папы микроинсульт, почти отнялись ноги, спустя семь лет совсем отнялись, началась гангрена. сестра сказала: приезжай.
«Папа, больно?», «Немножечко больно». «Морфин» не давали, не положено, только для больных раком. В последний день взял штурмом кабинет главврача города. Один укол успели сделать, взяли взаймы у больного раком. И все три ночи – «Поднимай меня, надо ходить, пошли, надо идти». А ноги уже заворачивал в простыню, чтоб он их не видел, уговаривал его дождаться утра, потом походим.
А утром опять в полубреду: «Поднимай меня! Надо идти! Надо ходить!». Утром пришел Виталик, муж сестры (мы с сестрой уже постоянно были в отцовской квартире), и поздравив папу с днем рождения, спросил «как дела», отец ответил легко и просто «как сажа бела». После укола морфина уснул. Навсегда, 3 марта в свой день рождения.
Перед уходом накануне вечером отец не сказал ничего. Он просто попросил включить ночью свет и чтоб я сел рядом. Взял мою руку в свою большую руку и долго-долго гладил большим пальцем руки мой большой палец руки. А я смотрел в его зеленые глаза, понимая, что у нас у обоих глаза одного цвета – зеленые. Мы так ничего и не сказали друг другу. Потом он сказал: «Выключай свет».
Мне вас не хватает. Хотя, когда вы были, как бы вас особо и не замечал. Нет, конечно, мы любили друг друга, встречались, проводили вместе время, но жили в разных городах, созванивались по телефону. О любви у нас в семье не говорили, о проблемах тоже. Проблемы каждый старался решать сам. Но когда другие о них узнавали, готовы были отдать последнее.
Родители ушли непоправимо рано. Похоронены на кладбище у деревни Дьяково, что «от Семенова полверсты».
Кому интересно полностью здесь - https://www.litres.ru/viktor-urevich-kukushkin/lichnoe-dalekoe-o-predkah-moi-istorii/?lfrom=944209767&ref_offer=1&ref_key=fd7b7b4e2cf222baaf0b06c4f17521931fc3f3e53303284591fa855bbc4f2c88