В электричках иногда встречаются очень яркие персонажи. Вот об одном таком хочу рассказать.
Это бездомный. Зовут его Толик. Возраста неопределенного, но не молод. Небольшого роста, лицо в седой щетине, одет во сто одёжек, с собой большой рюкзак, на который приколото изображение Матронушки на ткани, и большая тележка, где всё его добро. "Всё своё ношу с собой".
Расскажу, как мы познакомились.
Вообще, я его давно заметила: он ездит переодически по моей железной дороге поздними вечерами на электричках, которые идут достаточно далеко (за 200 км от Москвы). Я выхожу, слава Богу, гораздо раньше. А вот Толик едет до конца, как я узнала, и ночует на этих дальних станциях. "Там спокойнее, чем в Москве на вокзале", - так он мне объяснил.
Когда Толик садится в электричку в Москве, он снимает куртку и оставляет ее с рюкзаком и тележкой в последнем вагоне, а сам вешает себе на грудь табличку из картона, на котором детским крупным почерком написана просьба подать ему денежку. Так же он с собой берет еще одну яркую деталь, привлекающую всеобщее внимание: это звонкий валдайский колокольчик, в который Толик непрырывно звонит, проходя по вагонам. Конечно, все сразу обращают на него внимание.
Раньше я, встречая Толика, шарахалась от него, как впрочем многие из нас делают. Бездомные вызывают у нас смешанное чувство брезгливости и страха...
А тут получилось так: я села в электричку на вокзале как раз в последний вагон около выхода. И вот в вагон зашел Толик и расположился около меня. Я как-то сразу не ушла, а стала изучать Толика. Он снял куртку, взял свои атрибуты и ушел, оставив около меня свои вещи совершенно спокойно. Его долго не было, и я успела заметить, что все вещи в хорошем состоянии, не грязные и ничем не пахнут. Рюкзак вообще какой-то чуть ли не армейский, куртка новая, на тележке большая коробка и мешок с мусором.
Когда Толик вернулся, он сел и начал готовиться к трапезе: достал влажные салфетки, начал вытирать руки, и только тут я заметила, что у него нет пальцев на обеих кистях. Точнее сказать так: от всех пальцев осталось лишь по фаланге. Это сразу вызвало волну жалости в моем сердце. А Толик, не подозревая, как сейчас меняется моё отношение к нему, начал есть. Он ел достаточно аккуратно, но было видно, что голоден. Подошла женщина, сунула ему нагетсы из KFC, он их молча взял и тоже стал есть. После еды он опять воспользовался салфетками, аккуратно убрал свой мусор в специальный пакет на тележке, и я поняла, что передо мной большой чистюля. Тем временем Толик заметил, что я с симпатией его разглядываю, улыбнулся мне и сказал: "Как жаль - не могу постирать свою любимую куртку. Хожу в новой, но она хуже. А моя любимая в коробке лежит. Так я всё стираю на возкале, но куртка долго сохнет." Я сама чистюля, и поэтому искренне посочувствовала Толику. Спросила его имя, узнала откуда он. Он ответил, что жил чуть ли не во Владивостоке, но сбежал оттуда, так как отец сильно пьёт и обижал его. На вопрос сколько лет скитается, ответил, что много. Сказал, что ходит в храм, молится. Но по нему и так видно, что Божий человек. Рассказывая о своей трудной бездомной жизни, он не жаловался и никого не обвинял, даже про отца говорил с какой-то любовью. Ни о чем не просил, не клянчил и не канючил. И даже находил поводы для улыбки.
Пока мы общались, подошло несколько человек, которые давали ему милостыню: кто деньги, кто продукты. Принимал он ее очень достойно, как само собой разумеющееся.
Что меня потрясло: беззлобие Толика, его чистая детская душа. Глаза - зеркало внутреннего человека, а глаза Толика лучатся. Да и улыбка такая, которая сразу обезоруживает. В нём вообще много детского: и рост, и непосредственные манеры.
Я Толику тоже что-то дала, что-то незначительное. Но получила от него гораздо большее: опыт общения с необычным человеком. Подумалось, а ведь нам нужны такие Толики. Жалея их, жертвуя им копеечку или какую-нибудь еду, мы смягчаем свои сердца, зачерствевшие в житейских буднях. Это с одной стороны. А с другой стороны, это повод лишний раз подумать, что сам живешь очень даже неплохо и поблагодарить за это Бога.
