Если рассматривать биографию как некую историю, которую человек пишет всю свою жизнь... И которую, как произведение, можно будет полностью оценить, лишь учитывая момент и обстоятельства смерти. Ведь в жизни не бывает случайных обстоятельств. Не каждого убивает маньяк на улице и не каждый находит счастливый билет. Обстоятельства могут притягиваться или отталкиваться самой личностью.
Бывает, что человек не произвел на свет ничего интересного, кроме собственной биографии. К сожалению, такие люди, как правило, не становятся известными другим. В лидеры выбиваются те, у кого есть “талант”, то есть исключительные способности в науках, искусстве, спорте. Или умение (что есть отдельный дар) выбиваться в лидеры без перечисленных способностей. Лидер оказывается в центре внимания социума, который начинает интересоваться обстоятельствами его биографии.
Сегодня исполняется 22 года со дня смерти Анатолия Собчака. А 30 лет назад (в 1992) бостонский журналист Людмила Штерн сочинила для американского издания прелюбопытнейший очерк, который возьмусь процитировать:
«Ходили слухи, что Собчак лично «законтактировал» с Бродским. Он приглашал Иосифа в Питер и обещал окружить его царскими почестями: особняк на Каменном острове, личный кардиолог, встречи и приёмы на самом высшем уровне. Анатолий Александрович любил «и блеск, и шум, и говор бала» и хотел сделать приезд Нобелевского лауреата светским и культурным событием года.
На мои вопросы, правда ли это, Бродский молчал как партизан. Впрочем, было известно, что перспектива народного ликования его не прельщает. Они с Барышниковым не раз обсуждали возможный приезд в Петербург, но только в качестве «частных лиц» — без встреч, без литавров, барабанов и света юпитеров. Рассматривали вариант приплыть на пароходе из Хельсинки с туристской группой. Туристы проводят в городе три дня и ночуют на пароходе. Такой вариант, кажется, даже визы не требует. Иосиф шутил, что для сохранения полного инкогнито он наденет парик, а Миша наклеит усы и бороду. Или наоборот: Иосиф — бороду, а Миша — парик.
В марте 1995 года Собчак приехал в Нью-Йорк. Программа его визита включала и встречу с Бродским. Собчак, как и положено политическому деятелю его ранга, остановился в отеле «Уолдорф Астория» и пригласил Иосифа на завтрак в 9 часов утра. Бродский приехал, но потом ворчал, что согласился. Не на саму встречу, — Собчак ему понравился. Похоже, его гордость была уязвлена тем, что у петербургского мэра все ланчи и обеды были «расписаны» более важными встречами, и для Бродского нашлось только время завтрака. «Не могу понять, — сокрушался позже Иосиф, — чего это я к нему в такую рань потащился». Он был очень недоволен собой и этого не скрывал, а на вопрос, правда ли Собчак, наконец, его уговорил, отвечал, что никакого решения пока не принял.
6 апреля 1995 года Иосиф позвонил мне из Саут-Хэдли и спросил, есть ли у меня координаты Собчака. Я дала ему домашний телефон и все рабочие факсы петербургского мэра. Приехав через два дня в Бостон, Бродский дал мне письмо Собчаку, предложил прочесть и как можно скорее отправить в Петербург. Я попросила разрешения сделать для себя копию.
Вот это письмо.
...С сожалением ставлю Вас в известность, что мои летние планы сильно переменились и что, судя по всему, навестить родной город мне на этот раз не удастся. Простите за причинённое беспокойство и хлопоты; надеюсь, впрочем, что они незначительны.
Помимо чисто конкретных обстоятельств, мешающих осуществлению поездки в предполагавшееся время, меня от неё удерживает и ряд чисто субъективных соображений. В частности, меня коробит от перспективы оказаться объектом позитивных переживаний в массовом масштабе; подобные вещи тяжелы и в индивидуальном.
Не поймите меня неверно: я чрезвычайно признателен Вам за проявленную инициативу. Признательность эта искренняя и относящаяся лично к Вам; именно она и заставила меня принять Ваше приглашение. Но, боюсь, что для осуществления этого предприятия требуются внутренние и чисто физические ресурсы, которыми я в данный момент не располагаю.
Бог даст, я появлюсь в родном городе; видимо, это неизбежно. Думаю, что лучше всего сделать это в частном порядке, не производя слишком большого шума. Можете не сомневаться, что Вы узнаете о случившемся одним из первых: я поставлю Вас в известность, возникнув на Вашем пороге».
Однако вернёмся в 1992 год и продолжим моё интервью с петербургским мэром. Я спросила, действует ли ещё, хотя бы формально, закон, по которому Бродский был осуждён как тунеядец.
— Сейчас того закона, по которому он был осуждён как тунеядец, не существует, — сказал Собчак. — Но даже с точки зрения того текста закона, это было сплошное беззаконие. Бродский не попадал под него, потому что он не вёл антиобщественного образа жизни. А то, что он не имел постоянной работы, а писал прекрасные стихи, это ещё ни в одном обществе, ни в одном нормальном государстве преступлением не считается.
— Анатолий Александрович, кто ваши любимые русские и американские писатели?
— Вопрос непростой, ведь их много. Из американских самый любимый — Хемингуэй, писатель моей молодости. Тот романтизм, которым пропитаны его книги, навсегда покорил меня. Я остаюсь его почитателем и люблю к нему возвращаться. И ещё Сэлинджер. Фолкнера я тоже знаю хорошо. Его особая стилистика завлекает и завораживает тебя помимо воли, есть в его романах какое-то непереносимое очарование. Но он для меня тяжеловат. Я сравниваю его с Достоевским. Фолкнер по духу мне не близок. Это не тот писатель, с книгами которого мне хотелось бы жить. Я люблю писателей мужественного плана, таких, как Сент-Экзюпери, Джек Лондон — настоящих мужчин, которые могли делать жизнь своими руками, а не только размышлять над тем, что происходит. Я также очень люблю американские детективы. Они сегодня лучшие в мире, и если выпадает свободная минута, я рад «отключиться» с детективом в руках. Если говорить о русских писателях, то, конечно, Чехов, Цветаева... Хотел сказать — Достоевский, но нет. Это писатель не моего душевного строя, слишком уж бередит душу. Гораздо более интересен вопрос о современных писателях. Ведь мы сегодня начали открывать для себя целый мир, о котором еще недавно и понятия не имели. Я, например, открыл для себя Набокова, который покорил меня с первого же романа, он очень близок мне. Большой радостью стало для меня открытие Платонова. Но время... время. Именно сейчас, когда не стало цензуры, у меня не стало и времени».
В качестве коды добавлю от себя пару рызмышлизмов, не имеющих прямого отношения к объекту журналистского расследования госпожи Штерн,,,
Иван Ильин полагал, что общество, в котором успеха достигают особи, не вызывающие уважения, больно:
«Если данные явления оказываются обиходными или преобладающими, то это означает, что такому народу в данную эпоху отбор лучших не удается, что весь режим несостоятелен, что «честность и талант не имеют дороги в жизни» и что предстоят социальные потрясения».
Очевидно, что перспективным может быть лишь коллектив, в котором преуспевают более способные и уважаемые. Итак… Больны мы или здоровы с точки зрения Ильина? Интересно было бы выяснить, благодаря каким данным и механизмам происходит карьерное строительство в одной отдельно взятой «нашей» – а не «этой», как ныне принято говорить – стране?
Чтобы точнее очертить круг поисков, можно определить «элиту» как особей, обладающих весомым количеством капитала:
– экономического (газеты, заводы, пароходы);
– культурного (дипломы, звания, степени и т.д.);
– символического (должности, посты плюс неформальные позиции вроде статуса лидера оппозиции и т.д.);
– социального.
Последний – самый интересный вид капитала, поскольку глазом вообще не ловится и переводится на обыденный язык знакомым всем словом «связи», что подразумевает обширные знакомства и умение успешно «коммуникать».
Именно в превращении одних видов капитала в другие и состоит построение индивидуальной карьеры, венцом которой можно считать гармоничное сочетание всех их видов. То есть наличие культурного капитала (способностей и знаний, конвертированных в зафиксированные государственными институтами документы), символического (то есть соответствующей культурному капиталу социальной позиции), экономического (адекватного этой позиции доходу) и социального (гармоничных связей с внешней средой). Переходя на язык цифр, оптимальным является соотношение 25%/25%/25%/25%, если весь имеющийся у человека капитал принять за 100%. Разумеется, размер его индивидуален и неизмерим. Главный тезис таков: если каждый занимает место по способностям, имеет заработок по компетенции, а связи по заслугам – общество можно смело назвать идеальным, ибо подобное сочетание и есть совпадение рангов.
Забавно наблюдать за loser’ами – неудачно инвестировав свои экономические и социальные капиталы в попытку приобрести символические богатства, чтобы затем вновь превратить эти богатства в денежные знаки, заводы и пароходы, они в результате коротают дни за рубежом российской истории.
Редкое удовольствие доставляет созерцание результатов инвестирования в имиджмейкеров и политтехнологов – экономический капитал тает, а вместе с ним убывает и символический (достаточно вспомнить, как смотрелся наш «правый фланг» до 1999 года и каким выглядит сейчас – после многолетней спецобработки).
Артист, сделавшийся губернатором, бизнесмен, ставший деятелем культуры, – все это продукты трансформации капитала, порой весьма причудливые, а чаще просто смешные. Смотрите, как Константин Боровой, промотавший свой экономический капитал, взялся сначала за реанимацию журнала «Америка», а потом за сериал интервью с богатыми «новорусскими» дамами, конвертировав остатки своего социального капитала в символический – став писателем, что хоть и не денежно, зато почетно, а теперь вовсе дотрепался до мышей, став эмигрантом. И где бы сейчас был Анатолий Собчак? В каком бы лагере? С чьей повесткой? Каких бы цитировал поэтов, чьи книги читал бы, что за ТВ-шоу отслеживал?