Писала я сколько себя помню.
Когда не умела - выдумывала. Было время, когда я все происходящее в своей голове формулировала от третьего лица. Детям, выросшим среди библиотечных стеллажей, книги враждебными быть не могут.
Добравшись до последнего звонка, я по-прежнему с трудом представляла себе будущую профессию. На мой взгляд это издевательство - люди к полтиннику не всегда могут ответить на вопрос, что они хотят от жизни, а тут в восемнадцать вынь, да положь.
Книги одержали победу над Роснефтью и я с благоговением погрузилась в отчаянно женский состав филфака ХГПУ на факультет издательского дела. Все было дико, по-взрослому и скучно до зевоты. Особенно сладко спалось на философии, под ровный гул преподавателя, не особо утруждавшего себя перекличкой. Этот тактический ход не заставил себя ждать - на зимней сессии вышибли половину потока. Я худо-бедно дотянув до второго курса, увязая в долгах, как в трясине, приняла единственное верное решение - поискать себя где-нибудь еще.
Далее по списку была стройка и язвительный папа, полный сомнений. Экономика строительства главного Хабаровского альма-матер погрузила меня в тоску - никогда я не отличалась тягой к точным наукам, а из математики помнила только дискриминант. Где-то в глубине курса притаилась начертательная геометрия и я совсем приуныла. Хватило меня на год.
Писать я не переставала. Это были легкие эссе, небольшие рассказы в стол, которые читались редкими поклонниками моего таланта, которые оседали на жестких дисках порой чужих компьютеров и исчезали. Делать это профессией я по-прежнему считала бессмысленностью - книжные магазины ломились от обилия литературы, а я в силу тонкой душевной организации конкуренцию подобного рода не осилила бы.
Года два я болталась между случайных заработков, пока однажды не увидела объявление о донаборе на бюджет медицинского колледжа и со скуки пошла на экзамены. Лето подходило к концу, мне было нечем заняться.
Все три экзамена я сдала на отлично, что не входило в мои планы. Медицина меня никогда не привлекала, к тому же разговоры в семье за ужином о гангренах и сифилисе плавно погрузили меня в ипохондрию и ужас перед любой болячкой.
На раздумья у меня была неделя.
Первого сентября я принарядилась и на вопрос родителей, куда я собираюсь, ответила, что на учебу. Мама лежала в парах валокордина, папа горячился, что это перспектива вечного безденежья. Одна тетя радовалась - она была хирургом с момента зачатия и на жизнь смотрела исключительно через призму хирургических узлов.
Это были счастливых четыре года. Диплом был красным, как стяги на демонстрациях.
Писать я не переставала. На куцые произведения постепенно нарастало мясцо сюжетов, но это все явно не годилось на штурм издательств.
Десять лет я дрейфовала в системе здравоохранения, пока окончательно не пришла к выводу, что наш затяжной конфликт перешел в стадию открытых военных действий. Дальше медицина пошла без меня.
И вот мне 35, а я до сих пор так и не знаю кем буду, когда вырасту. Но это уже совсем другая история.