Баба Катя была мне бабушкой по отцу. Я плохо её помнил, с тех пор, как после 3-го класса занялся спортом и перестал ездить к ней в деревню на летние каникулы.
Папа съездил за ней на родину и привёз её в город. Я не понимал в точности, зачем, но догадывался по печальным разговорам родителей, что бабушка заболела и её нужно было положить в больницу.
Раньше она мне всегда нравилась своим спокойным улыбчивым характером. Вот и сейчас мне было интересно и приятно её видеть.
Вид её немного удивил, старый пуховик, с выцветшей плащевкой, мягкие бурки на резиновой подошве.
Моя новая обязанность
Все это я разглядывал на ней, пока мы шли на другое утро в храм. Мама сказала, что это будет теперь моей обязанностью. Тем более, моя школа находилась в том же районе и нам все равно было по пути.
Мы вышли из подъезда. Баба Катя остановилась, прищуриваясь, с потемок на ясное морозное солнце. У нее были ямочки на щеках и морщинки вокруг рта.
Мы прошли автобусную остановку и двинулись через пустырь к метро. Пустырь этот назывался «пустырем забитого педофила», и в любое время суток я старался пересечь его рысью.
Но баба Катя ничего об этом не знала, она шла по подтаявшей в сугробе тропинке и с удовольствие разглядывала насыпавшиеся с берез серёжки. Я оглядывался на неё, и она мне отвечала таким же неторопливым улыбчивым взглядом. Ей нравилось и это утро, и заснеженная березовая рощица, и я, её внук, которые в свои пятнадцать лет был намного выше и массивнее её.
Я притормаживал невольно и мне тоже хотелось сбросить это утреннее напряжение с плеч, как перед прыжком в воду, когда движением спины стряхиваешь эту внутреннюю судорогу, и ноги крепче опираются на настил, сами готовые спружинить и взвиться в высоком прыжке.
И возле тополя с остатками скальпа треш-стримера, который ударившись головой, оставил на его стволе глубокую впадину, некогда со въевшимися в него остатками волос и кожи, я ничего не почувствовал. Сегодня это было обыкновенное дерево, как десятки его собратьев в этом парке. Воздух парился и сверкал мириадами мельчайших снежинок.
Все оцепенели, и только баба Катя не дрогнула...
Не смотря на почти прогулочный шаг, и в метро мы спустились почти как обычно, опоздав минут на пять.
Ожидая поезда метро, я встал за бабой Катей вплотную, чтобы защитить её от потока пассажиров, которые начнут входить за нами в вагон. Как делал отец, когда я был ещё совсем маленьким.
Тут я на миг отвлекся, снова проигрывая в воображении американский фильм, в котором пассажиры с противоположной ветки набегали сзади и одной лавиной сталкивали других на путь перед идущим поездом. Не помню о чем был фильм, но этот кадр во мне всегда оживал в метро, и я его проживал, как завороженный.
Вдруг какое-то движение среди рядом стоящих людей всколыхнуло всю толпу и раздалось несколько громких голосов. Спины в разноцветных пуховиках раздвинулись, и я увидел на путях какого-то человека. Он упал на колени и смотрел в сторону тоннеля.
Баба Катя вырвала свой локоть и опустилась на колени прямо на краю платформы. Она протянула руку и крикнула:" Мужчина! Давайте я Вам помогу".
Мужчина, смуглый азиат, лет тридцати, посмотрел неё. Она продолжала тянуть к нему свою тощую руку. Что-то дрогнуло в его лице, он повернулся к ней и встал на ноги.
Я не успел ничего понять, как с десяток рук протянулись с платформы. Два крепких парня спрыгнули вниз, подсадили человека на платформу, тянущиеся руки схватили азиата, затем тех двоих. Все это потонуло в грохоте подъезжающей электрички. Нас с бабой Катей подхватили и внесли в вагон.
Через секунду бабушка уже сидела на свободном месте и улыбчиво смотрела на моё отражение в тёмном, бегущем окне.
Это был первый день нашего общения с ней.