Эта поездка уже почти вошла в привычку. За всю свою жизнь я бывала у кардиолога чаще, чем у обычного доктора. Все всегда было одинаково. Запишись, подожди; продиктуй данные, подожди; поболтай с медсестрой, подожди; сделай ЭКГ, подожди (мне через раз делали кардиограмму и оставляли ждать); наконец, приходил доктор и отпускал меня в кино. За двадцать лет я много-много раз проходила через это. В тот день я даже чуть не уговорила маму перенести прием, потому что мне не хотелось идти к доктору в весенние каникулы. Я хотела погулять с друзьями и выспаться.
Ждать долго не пришлось; не хочу хвастаться, но я одна из любимых пациенток доктора. Однажды, когда папа не разрешил мне носить белье, доктор мне их «прописал». Мы, как обычно, поболтали и подождали. Мне сделали эхо, как и множество раз до этого. Откуда мне было знать, что все переменится? После обследования я отправилась ждать доктора в приемную. Он пришел, задал обычные вопросы, потом немного походил вокруг да около и выложил всю правду.
Мой градиент вырос с тридцати до восьмидесяти с лишним. Толщина тоже увеличилась. Мне понадобится септальная миомэктомия. В двадцать лет большинство девушек ходят на свидания и гуляют с друзьями, а меня ждала операция открытом сердце.
Я старалась поменьше думать об операции. У меня и так многое было на уме. Я играла в пьесе и нервничала, потому что на показ должны были прийти критики. Я плохо помню следующую пару дней. Я прекрасно сыграла свою роль, а потом снова осталась наедине со своими мыслями. Время шло, я окончила колледж, и пришла пора операции.
В день операции я сохраняла спокойствие, пока не привезли каталку. Я увидела ее и разревелась. Я поняла, что пришли за мной, не за кем-то другим. Странно было чувствовать себя пациенткой. Следующее, что я помню, — это палата реанимации. Я очнулась с трубкой в горле, папа сидел рядом. Я была жива, и все закончилось хорошо.
Через несколько дней мне разрешили принять душ. Я медленно сняла больничный халат, морщась от боли, и тогда в первый раз увидела его в зеркале. Шов тянулся от ключиц и до конца грудины, опухший и красный. Операция закончилась, но оставила после себя след, «боевой» шрам, который навсегда будет со мной.
Большую часть времени я горжусь своим шрамом. Операция спасла мне жизнь, а шрам напоминает мне, что каждый наш вдох может стать последним, и нет гарантии, что завтра мы снова проснемся. Но иногда, когда я остаюсь дома одна и гляжу в зеркало, он тоже глядит на меня. Тогда я чувствую себя неполноценной, и меня захлестывают тревоги. Но если такое случается, я вспоминаю, что шрамы есть у всех. Мой шрам — физический и, наверное, кажется более настоящим.И это хорошо — я не хочу забывать, как мне повезло, какой особенной меня сделал Бог.
Тот день давно закончился, но его след навсегда высечен на моем теле. Кто-то скажет, что шрам уродлив, и это нормально - он и не должен быть красивым. Важно то, что он есть, ведь без него могло не быть и меня.
