Mне казалось, что я храню страшную тайну. Мне было страшно, что я что-нибудь скажу невпопад и выдам себя. Болезнь всегда была частью меня, хотя проявилась только на третьем курсе колледжа. В детстве и отрочестве я пребывала в блаженном неведении о своей шизофрении. Она, как ужасный монстр, бродила по темным лабиринтам моего разума и выбралась оттуда, когда мне почти исполнилось двадцать.
Сильнее всего я боялась очередного срыва, после которого меня могли отправить обратно в клинику. Я проходила лечение в разных больницах. Каждый раз, когда меня отпускали на волю, я клялась себе, что никогда туда не вернусь. Я наблюдала за своими мыслями, выслеживая признаки обострения. Мой доктор спрашивал про всякие глупости, а я всерьез повторяла эти вопросы самой себе: нет ли у меня спутанности в мыслях? Не одолевают ли меня навязчивые идеи о числах? Не замечаю ли я то, чего не видят и не слышат другие? Я задавала себе эти вопросы, наивно надеясь обхитрить монстра, который держал меня в плену.
Мой первый срыв, как и все неприятности, случился совершенно неожиданно. Я помню, что не спала, но не помню сколько ночей кряду. Я вроде бы вела себя странно, потому что это заметили друзья. А ведь я тихоня, на которую редко обращают внимание.
Я помню странные мысли, в основном о своей связи с Богом, - кажется, доктор назвал это манией величия. Да, у меня всегда было буйное воображение, но до первого срыва я прекрасно осознавала границы реальности.
По словам докторов, у меня началась маниакальная фаза. Появилось столько энергии и столько идей, что я не могла спать. Но эти идеи были очень странными.
Я думала, что Бог шлет мне послания. Мне казалось, что у него для меня есть особая тайная миссия. Я думала, что пришел конец света и Бог идет за мной. Я думала, что Бог- это я. Я не знаю, откуда у меня взялись эти идеи и почему я в них поверила. У меня был химический дисбаланс в организме. Я была не в своем уме.
Я часто испытывала галлюцинации. Не знаю, какие были страшнее зрительные или слуховые. Знакомые лица
казались мне искаженными и злобными, как жуткие карикатуры. Иногда я видела яркие вспышки, а иногда убегала от невидимых теней. Я слышала металлические звериные голоса, которые были похожи на звук чистки бассейна, когда ты под водой. Только я была не в воде, а звуки раздавались
в моей голове.
Раньше я физически не могла обсуждать и даже думать о том, что делала в бреду. Долгое время я притворялась, что все было в порядке, в норме. Я не могла смириться с тем, что творила. Я угнала чужой фургон. Я гуляла по разделительной полосе на шоссе, а машинам приходилось увиливать, чтобы меня не сбить. Я доверяла голосам в голове, которые говорили: он хочет, чтобы ты ушла». Я не верила добрым
лицам окружающих, я ударила отца и сильно толкнула лучшую подругу. Я брызгала медсестер водой и еще за какие-то деяния представала перед судом в наручниках. Я делала то, чего никогда не стала бы делать. Те, кто знает о шизофрении, говорили, что это не моя вина.
Мне было сложно поверить этим словам. Я всегда считала, что при желании могу одолеть любое препятствие, что моя жизнь - это мое собственное творение. Я не понимала природу психологических расстройств и людей, которые ими страдают. Я была уверена, что люди могут справиться с чем угодно, если захотят. Если бы не очередной срыв, я бы, наверное, продолжала так думать.
Когда я познакомилась с Мартином, меня госпитализировали уже в третий раз. Мартин был лысеющим мужчиной средних лет, у него были ярко-голубые глаза и печальное лицо. Он сам пришел в клинику, потому что страдал от тяжелой депрессии. Он мало говорил и выходил из палаты, только чтобы поесть и посетить сеанс групповой или трудовой терапии. Увидев его, одиноко сидящего над больничным подносом, я осмелела и подсела к нему.
- Вижу, тебе не по душе та бурда, которую тут называют едой,- попыталась пошутить я. Он посмотрел на меня и слабо улыбнулся.
- Угу... - буркнул он.
Я спросила, как у него дела, ожидая обычного (и, как обычно, лживого) ответа «нормально». Он отмалчивался на групповой терапии, и я не ждала от него искренности.
Он сказал, что ему грустно и он не знает, отчего. Он сказал, что депрессия — это иная форма грусти, такая, которую не могут облегчить никакие слезы. Это такое чувство безнадежности и одиночества, что тяжело встать утром с кровати, невыносимо трудно собраться с силами, чтобы пойти на работу, или помыться, или хотя бы поесть. Он одновременно испытывал очень сильное чувство и совсем ничего не чувствовал. Он дышал, но будто бы не жил.
Не желая зла, я по наивности или просто по глупости спросила, почему же он не нашел то, что его радует.
Он вскочил на ноги, его пронзительные глаза засверкали от злости.
- Ты ничего не понимаешь! Нельзя просто захотеть, чтобы все прошло!
И тогда я наконец-то поняла. Нельзя сделать вид, что у меня нет шизофрении. Нужно понять, что с болезнью нельзя справиться своими силами. Я могу контролировать ее с помощью терапии и лекарств, но она всегда будет со мной. Мне нужно простить себя за то, что я сделала, и вспомнить то, что я так долго пыталась забыть.
Я стала беседовать с Мартином и другими пациентами, рассказывать им все, что со мной случилось. Постепенно я снова научилась смеяться и плакать. Я вспомнила, что обожаю живопись и музыку, что хотела стать писателем. Вспомнила, кем я была до болезни. И поняла, кем могу быть, несмотря ни на что.
Я снова начала рисовать. Росчерками кисти я писала свои воспоминания, описывала страшный мир, где жила во время срывов. Это было куда кем могу быть, несмотря
приятнее, чем рисовать симпатичные желтые скворечники.
Но я делала и другие вещи - которые могли радовать других. Я придумала открытки с радужными единорогами для маленьких дочек одного пациента, а потом написала портрет пациентки по имени Дарла.
- Ты сделала меня красивой, — сказала она, взглянув на него. Я ответила, что она действительно красива. Я любила терапию и людей, с которыми там знакомилась. Я посмеялась, когда пациент по имени Джон переименовал кружок рукоделия в «Полную фигню» и предложил крутить самокрутки, потому что сигарета радует его больше, чем картина из макарон. Может быть, ему стоило слепить из глины пепельницу.
В мой последний день в больнице Лэйквью девушка по имени Анна, которая спрыгнула с моста, пришла со мной попрощаться.
Я рада, что мы встретились, Эбби,- сказала она.- Теперь я знаю, что у меня все будет хорошо. Я удивилась ее уверенности и спросила Анну, почему она так решила.
Она ответила:
- Потому что у тебя все будет хорошо.
Я вышла за двери больницы. Мама впервые держала меня за руку с тех пор, как мне было семь лет. Я улыбнулась восхитительному летнему солнцу, понимая, что верю Анне.
