Письмо вдовствующей императрицы Марии Федоровны к сыну, императору Александру I
18 апреля 1806 года
(перевод) Дорогой и добрый Александр!
Если бы я умела замкнуться в своем счастье, мне осталось бы лишь выразить Вам благодарность за нежность, которою Вы меня окружаете и повторять Вам ежедневно, что я люблю Вас, как лучшего из сыновей и что Ваша дружба и забота скрашивают закат моих дней всею прелестью и сладостью сыновней любви.
Но, дорогое дитя, эгоизм чужд моему сердцу; я хотела бы видеть алтарь любви и благодарности воздвигнутым в сердцах всех, как в моем, но мне стоит, большого труда сказать Вам, дорогой и добрый Александр, что довольство далеко не так распространено, как это должно было бы быть, и что от Вас зависит его увеличить.
Дорогой Александр, недовольство существует и в столице, и в провинции. Частью оно основательно, частью же мне кажется несправедливым. Сердце вашей матери откроется Вам, мой дорогой и добрый Александр, не с суровостью упрека, не со смешной претензией быть судьей в предметах, стоящих выше моего знания и понимания, но с полным доверием, говорящее своему ребенку, своему другу.
Вот что мне кажется плохим. Посмотрите, обсудите и воспользуйтесь предупреждениями лучшего и вернейшего из Ваших друзей.
Причины недовольства, дорогое дитя, дошедшие до моего сведения, можно подразделить на 4 пункта:
1. Страх и ожидание политических событий.
2. Боязнь беспорядка, который возникает во внутреннем управлении Государства.
3. Неподобающая рознь, царящая в Министерстве; и
4. Личное недовольство против Вас, дорогой Александр, относительно Ваших обязанностей, как Царя.
Не будьте непростительно-несправедливы относительно Ваших подданных, не доверяя, что Вы любимы ими: нет, Александр, Вы согрешите против них и против Бога, позволив такой мысли укорениться в Вас.
Вспомните обо всем том, что произошло во время Вашего отсутствия. Вспомните о приёме, который был Вам оказан по возвращении; вспомните о слезах, которые Вы проливали при выражении любви Ваших подданных, которые, как Вы тогда хорошо выразились, заставили Вас, забыть Ваши страдания, и отбросьте эту жестокую мысль, которая охладила бы всякий порыв, какой Ваше сердце должно иметь, желая составить счастье Ваших подданных.
Вы любимы, дорогой и добрый Александр, Вашим добрым и превосходным качествам воздают должное; но от Вас зависит усугубить это чувство, как я Вам это скажу в четвертом пункте моего письма.
Я приступлю к 1-му из них, т. е. к страху и ожиданию политических событий.
После несчастного Пресбургского мира горизонт все больше и больше омрачается. Германия потрясена, Италия всецело подчинилась Франции, Голландия будет уделом брата Бонапарта (один из членов его семьи сделался владетельным князем в Германии); папскому владычеству грозит переворот, а Далмация и Истрия, перейдя во владение Франции, служат местом сосредоточения значительной армии, которая с минуты на минуту может угрожать нам вторжением в Молдавию и Валахию.
Австрия обессилена и идёт не в счет, a Пруссия достаточно вероломна, чтобы обогатиться за счет державы, с которой она была готова заключить союз, сама же входит в соглашение с Францией, обнаруживая таким образом намерения своей лукавой политики и доказав этим, что мы можем включить, ее лишь в число наших врагов.
Турция, признав Бонапарта, сделала первый шаг сближения с Францией и, если можно положиться на общее мнение, то ее отношение не в нашу пользу.
Впрочем, нужно признать, что угрожаемая Францией быть раздробленной или обнадеженная обещанием независимости Крыма и надеждой на возвращение провинций, завоеванных покойной Императрицей, Турция, говорю я, вынуждена идти против нас, движимая страхом и надеждой.
Я полагаю, что Швеция останется верна своему договору с нами, но у нее нет средств. Данию, если нельзя считать другом, то и не нашим врагом. Англия в конце концов, остается единственной державой, которая борется с Французским колоссом, и ее мы можем считать солидарной с нами в политических интересах, потому что ей это выгодно.
Вот беглый обзор состояния Европы со времени несчастного Пресбургского договора. Подведя итог этих обстоятельств, у меня только одна мысль, дорогой Александр, раскрыть Вам их влияние на общественное состояние, итак вот в чем оно состоит.
- Говорят, - политическое состояние России в опасности, она утратила свое влияние и уважение, которым пользовалась. Она не в счет на весах Европы: она потеряла своих союзников. Австрия заключила, так сказать, самый позорный мир в виду нашей армии; Неаполь был оставлен нашими войсками и подчинился Франции; в конце концов наши войска всюду должны были отступить; словом, мы были обольщены и обмануты Пруссией и преданы Австрией.
Слава наших войск потерпела самое ужасное поражение; уверенность в непобедимости, приобретенная в царствование покойной Императрицы, поддерживаемая в царствование покойного Императора Суворовым, разрушена, и никогда потерянное сражение не имело более ужасных последствий.
Наш солдат уже не тот: он потерял веру в своих офицеров и генералов. Дух военный изменился. Словом, армия расстроена. И вот, в таком положении вещей, России угрожает новая война.
Франция сосредоточивает значительные силы в пограничных с Молдавией и Baлaxией провинциях; ей стоит сказать слово, чтобы поднять Турок и Пруссию против нас, и России придётся противостоять соединенным силам, Франции, Пруссии и Турции; и хорошо еще, если Австрия, вынужденная бездействовать, благодаря своему крайнему ослаблению, окажет нам милость и не увеличит собою числа наших врагов.
И против такой-то крайней опасности, что мы сделали? Какие действительные меры мы принимаем?
Наши войска на границе; прекрасно, но кто намечает план действий? Военная молодежь, окружающая Императора, ему предана и к нему привязана; но есть ли у нее знания и необходимый опыт, чтобы справиться с работой, требующей людей поседевших и испытанных, рисковавших своею жизнью и пользующихся доверием нации?
Итак, где же таковые? Нет среди окружающих Императора ни одного, который пользовался бы общим доверием.
Аустерлицкое сражение показало, что одной памяти не достаточно; необходим разумный план действий, обдуманный со всем хладнокровием опыта, принимающего в расчет столько же возможность успеха, как и неудачи, чтобы не терять головы в случае несчастия. Еще одно проигранное сражение, и империя окажется в опасности.
Император выказал большую доблесть, но военное искусство требует изучения в великой школе опыта, а потому ему необходимо советоваться с людьми, прошедшими эту школу. Почему же он себя не окружает ветеранами, одни имена которых прекратили бы ропот, раз стало бы известно, что он с ними советуется, чтобы установить план действий, настойчиво вызываемый обстоятельствами и требующий от них всей силы их предусмотрительности, чтобы предохранить Государство от бедствий, скажем прямо, от позора?
Те же опасения занимают умы касательно нашей политики. Известно, что Пруссия нам изменила и от нас отстранилась и что мы имеем союзниками лишь Англию и Швецию. Положение Англии делает дружбу с ней полезной только на море; но, если начнется война, то мы одни будем вести ее на континенте, и, конечно, все умы с напряжением и беспокойством заняты вопросом относительно решения принятого нашим кабинетом.
Людская несправедливость всегда была и будет таковой, что только исходом предприятия обусловливается одобрение или порицание, и намерение, вызвавшее удивление в первый момент своего развития, влечет за собой порицание, если успех не увенчает предприятия.
Таков пример события прошлой осени, который, воодушевив многих, теперь почти всеми порицается, потому что некоторые прибавляют к неудаче кампании рассуждение, что в свое время они были противниками вступления в бой с Францией; другие говорят, что они даже одобряли все эти благородные намерения, заодно с первыми находя, что великое и превосходное в своей основе начинание было плохо выполнено, и что наши сведения о состоянии держав были ложны, и обвиняют Министерство в недостатке предусмотрительности и осторожности.
И так прошлое соединяет всех опасаться за будущее, не имея ни малейшего доверия к политическим намерениям нашего Министерства, а это отсутствие доверия вызывает страх и ужас за будущее. Таким образом, первоначальное недоверие основано на недоверии к главным двигателям: военным и в политике.
Второй предмет беспокойства и недовольства состоят в беспорядке, который возникает во внутреннем управлении Государства. Нужно, так сказать, вернуться к событиям с Вашего воцарения, чтобы это обсудить.
Без сомнения административная сторона внутренней политики нашей страны была запущена в последние годы царствования покойной Императрицы, хотя в то же время нельзя не заметить, что характер тогдашнего правления по этой части носил отпечаток силы, энергии и что народное сознание стояло гораздо выше, чем теперь, но в тоже время были большие злоупотребления.
Покойный Император хотел прийти на помощь, но зло скрывалось под обманчивой оболочкой; оно делалось тайно, но продолжало существовать.
Дорогой Александр, Вы так неожиданно достигли трона, в таких юных годах; хотя Отцом Вы и были зачислены в Сенат, в Военную Коллегию и в Государственный Совет, но Ваши военные занятия поглощали большую часть Вашего свободного времени, и Вы не могли вполне вникнуть в состояние Вашей Империи.
Ужасные события Вашего воцарения поколебали, так сказать, самый трон и изменили общественное настроение, которое в один день перешло от страха к распущенности, и Вы принуждены были почти целый год покоряться обстоятельствам и заботиться об успокоении умов, чтобы внести в них снова уверенность.
Я отношу время полного успокоения к весне 1802 года, после удаления Платона Зубова.
В течение 1801 года Вам было еще невозможно вполне узнать Вашу страну и, кажется вероятным, что только весною и летом 1802 г. Вы смогли направить на это Ваше внимание.
Вы организовали, осенью этого года, теперешнюю администрацию и новое Министерство. Эта организация нашла порицателей и восхвалителей. Ее осуждали, потому что она была точной копией современной администрации Франции и за то, что она разрушала старые устои и вводила новые, затрагивая образ правления, введенный Петром I; таким образом она не нашла сторонников среди лиц привыкших к прежней форме правления.
Иные ее одобряли, надеясь найти больше порядка, меньшую расточительность, более совершенное правление и меньшую возможность произвола; словом, хотели видеть шаг, отвоеванный у деспотизма.
Старики, наоборот, предвещали, что с этим новым образом правления должны возникать беспорядки. Короче, общественное мнение говорит, что внутреннее управление губерний не улучшилось, что продажность стала больше чем когда-либо и что новое устройство затягивает дела и вносит массу препятствий при приведении дел в исполнение.
Считают, что власть губернаторов слишком ограничена и что ответственность их слишком велика, что вследствие этого должность губернатора трудно нести и столько лиц от неё отказываются.
Наконец, преобразования в нескольких немецких провинциях служат также причиной недовольства. Находят, что при нынешнем образе правления энергия отсутствует и что правительство не пользуется должным уважением, потому что ее посредники ослабили свою власть, которая внушает к ним больше уважения.
Всякая новая мера всегда не нравится; надо, чтобы она прошла чрез горнило опыта, чтобы быть принятой с удовольствием и получить право на уважение и доверие.
Наконец говорят, что министры еще не имеют предписаний, что никто из них не знает, как далеко простираются его обязанности и ответственность и что есть некоторые точки соприкосновения власти, которые им непонятны и что все это вредит ходу дел.
Если прибавить еще одно размышление ко всему этому, то я могу надеяться, дорогой Александр, что, прочтя это, вы поймете, что я пишу не из желания дать Вам совет, но что я искренно и просто выражаю вам мой образ мыслей.
Вы уже однажды установили новую форму правления и, если вы, может быть, и поспешили несколько, решаясь на такую большую перемену после восемнадцати месячного царствования, то было бы непоследовательно ее отменить: это послужило бы к новому источнику беспорядка.
Но мне кажется, что опыт трех последующих лет должен был представить верные данные относительно слабых и сильных сторон этого правления и тех изменений, которые нужно было бы сделать, чтобы придать этому порядку вещей всю энергию, всю деятельность, всю силу, всю цельность для того, чтобы объединить все ко благу Государства и для того, чтобы наметить каждому границы его обязанности и ответственности.
Итак, я думаю, что без всякого колебания, даже не намекая на какую-либо перемену, нужно было бы серьезно заняться составлением инструкций для каждого министра в отдельности и общую инструкцию для всех, чтобы показать их взаимоотношение, и тогда в эти инструкции можно включить все изменения, которые нужно внести в нынешнюю форму правления.
Может быть, было бы полезно поручить людям, пользующимся уважением публики, но стоящим вдали от министерства, выработать программу обязанностей, требующуюся от каждого министра, начертать план этих инструкций, который следовало бы обсудить в Вашем присутствии.
От этого была бы двойная польза, а именно: во-первых точно определить те обязанности, выполнение которых требуется, п. ч. вообще правила поведения составляются с большей легкостью и с большей строгостью для других, чем в том случае, когда исполнение этих правил затрагивает нас, а во-вторых те же лица из самолюбия его бы поддержали.
Присовокупив к этим мерам строгий подбор людей, избираемых в министерство, оказывая им доверие и поддерживая их, дела должны будут подвинуться вперед, что заставит умолкнуть общественный ропот и поддержит всюду порядок.
Я часто слышу, что в царствование покойной Императрицы управление губернией имело то преимущество, что вносило во все энергию и силу, а Императрица между тем наблюдала все время за каждым отдельным лицом, которое она жаловала своим доверием и которое было ответственно за свои полномочия.
Императрица ими руководила, их направляла: Орлов, Потемкин, Вяземский, несмотря на весь их авторитет, дрожали перед нею. Она обладала таким искусством подчинять себе мнение публики, что когда критиковали образ действий правления, критике подвергались министры, а не она.
Она возвышала власть каждого сословия, каждого лица, каждого ведомства, и вместе со всем этим она одна держала скипетр в руке, делая вид, что разделяет свою власть с другими.
Действительно, хотя и были большие злоупотребления, но теперь, дорогой Александр, ни лица, ни места, не ведомства не пользуются уважением, а между тем Ваша власть от этого не увеличилась и злоупотребления не стали реже.
Я смело выскажу, что нет достаточно посредников между повелителем и подданным, делами и им самим: самое, так сказать, маленькое дело, отдаваемое на Ваше усмотрение, делает министра менее ответственным, увеличивая ответственность Государя.
Повелитель такой Империи, как Россия, протяжение которой необъятно, не может довольствоваться этим устройством, выполнять обязанности, которые он на себя наложил, вследствие чего он будет небрежно относиться к серьезным делам, тогда как его занятия будут казаться сверх человеческих сил; нужно ограничить себя, наблюдать и направлять только крупные меры гражданской администрации, делая министров ответственными в их исполнении.
Третий повод недовольства вызван неприличным расколом в министерстве.
Вам самим небезызвестно, дорогой Александр, как мало единения между всеми этими господами. Если бы взаимное удаление этих господ относилось только к их личностям.
Государю никогда про это и знать не нужно: он не может и не должен вмешиваться в частные ссоры; но если очевидно, что эти разногласия вредят ходу дел, так как отдельные меры, которые каждый министр принимает по своей части, осуждаются другими, я спрашиваю себя, какое же доверие может иметь публика к образу действий министра, которого порицают его же товарищи и как должно поколебаться общественное мнение относительно мер, принятых правительством.
Если порицание ошибочных мер справедливо падает на министров, оно в то же время падает на Государя, избравшего этих министров и одобрившего принятые ими меры. Если порицание несправедливо, достоинство Государя требует вмешательства его власти, чтобы его прекратить и требовать от министров уважать достоинство своего товарища во всем, что касается его должности, где он говорит и действует только от имени самого Государя, одобрившего его образ действий: пока утверждения Государя не последовало, обсуждение должно быть дозволено, как министрам между собою, если дела одного имеют связь с делами другого, так и каждому министру пред самим Государем.
Он должен смело говорить ему всю правду и ревностно стремиться доказать свою правоту; но раз что-нибудь Государем утверждено, и если это даже идет в разрез с мнением министра, этот последний из чувства долга обязан его поддерживать и не позволять его критиковать публике.
Вот в чем состоит долг честного человека, занимающего пост; он обязан поддерживать в публике уважение к Государю; если же он считает, что его взгляды и образ мыслей не согласны с Государем, он должен подать в отставку.
Единодушие в министерстве необходимо, чтобы придать силы и энергии Государству. Отсутствие единодушия губят Государство и уничтожает доверие общества. Вам, конечно, не безызвестно, дорогой и добрый друг, что почти все Ваше теперешнее министерство наслаждается этим разногласием.
Мне и не пристало, да я себе и не позволю решать, есть ли это недоверие или нет, но достоверно известно, что в большей или меньшей степени оно существует. Кого больше всего ненавидят в обществе, это князя Чарторыйского. Две причины возбуждают эту ненависть: во-первых - он поляк, во-вторых-несчастные события прошлой осени. Если я дольше на этом останавливаюсь, дорогой Александр, так это оттого, что я обязана по отношению к себе и к Вам подробно в этом разобраться.
Вспомните мое глубокое огорчение при назначении князя Чарторыйского в министерство, все мои доводы и предсказания о последствиях этого назначения. Вспомните, как я Вам писала и говорила, что по моему мнению князь Чарторыйский показал себя неделикатным и нерасположенным к Вам, соглашаясь на это назначение.
Несмотря на это, Вы назначили князя в министерство: отношенья с Францией испортились, канцлер подал в отставку, и князь остался одинок в этих сложных обстоятельствах.
Наконец события разрешились: Вы уехали, Ваш план действий развернулся так широко, так величественно, что он вызвал надежду и уважение, породил восхищение к Вам, даже в Москве.
Обстоятельства переменились, судьба нам изменила; грянули бедствия, и мнение резко высказалось против князя Чарторыйского.
Я сознаюсь Вам, дорогой Александр, что проникнутая уважением к Вашим великим и великодушным идеям, оплакивая наши несчастия, я предвидела, едва они начались, все последствия, которые проистекут.
Я себе сказала, что недовольство князем Чарторыйским проявится: я сознавала, что в то же время это было порицанием Ваших поступков и в день известия о сражении, мне казалось, что Ваше достоинство требовало в этом случае, чтобы Вы поддержали Вашего министра.
Ваша честь требовала того, чтобы Вы не допустили его стать жертвой общественного мнения, которое, получив силу, стало бы диктовать и Вам законы.
Вспомните все то, что я Вам говорила на следующий день Вашего приезда. Вы мне рассказали, что князь был против того, чтобы дать сражение, но, несмотря на это, он подвергался всем опасностям и служил Вам в самый разгар боя; после этого самопожертвования я больше не сомневаюсь в привязанности князя к Вам и никогда этого не забуду.
Этот серьезный вопрос, соединенный с глубокой уверенностью, что для Вас было важно при этих трудных обстоятельствах показать твердость характера при поддержке Вашего министра, побудил меня высказать Вам относительно этого мое мнение, которое так совпадает с Вашим.
Четыре с половиной месяца отделяют нас от этого времени, а недовольство князем не улеглось; напротив, нужно сознаться, что с течением времени ропот усилился, и приходится ожидать новых событий.
Теперь, дорогой Александр, Вам надлежит решить, насколько Вы можете доверять князю Чарторыйскому и его знаниям. Если в Ваших интересах оставить его бороться с таким враждебным отношением, то надо его поддержать; если же Вы не вполне ему доверяете, то для пользы Государства надо согласиться на его отставку, которую он у Вас просил не раз, как Вы мне сами это говорили.
Прежде чем приступить к четвертому поводу причин недовольства Вами, дорогой и добрый Александр, я остановлюсь на трогательном размышлении о доброте Вашего сердца, Вашей любви к правде и искреннем желании видеть всех Ваших подданных, счастливыми и на Вашем полном самоотвержении, когда дело касается доброго поступка.
Поверьте мне дорогое дитя, все эти превосходные качества в Вас признают, любят и уважают. Представление о доброте отожествляется с Вашей личностью: каждый Ваш подданный в этом убеждён, и до сих пор Вы вполне пользуетесь их любовью; нужно заслужить их доверие в Ваших административных принципах и возвысить в их глазах Ваше достоинство, как Императора.
Двадцати трех лет Вы вошли на престол; этот период жизни вызывает любовь, интерес и нежность, уважение же достигается с годами, в особенности, когда нет обаяния величия, как у Вас, дорогой Александр.
Вы его уничтожили, расходясь в этом отношении всецело во взглядах с Вашей Бабкой, хотевшей вызвать в обществе еще больше уважения к себе, окружая Вас и даже младшую Вашу сестру ореолом величия; Вы же, наоборот с самого восшествия на престол уничтожили весь блеск, который в глазах простонародья возвышал бы Вас, Вы же во многом снизошли до других.
Мало-помалу, дорогой Александр, это отразилось на общественном мнении: привыкли смотреть на Государя, как на обыкновенного смертного, и его положение от этого теряет, тем более что нет возможности показать простолюдину, что если в обыкновенные дни и отброшен внешний вид величия, он всё-таки сохраняется в торжественных случаях, когда Его Величество появляется во всем своем блеске: всего этого, говорю я, больше не существует.
Ваши появления в обществе утратили свой блеск, приемные дни при дворе отменены, кроме воскресенья: никто даже не носит орденов, и они потеряли свое значение. Дни больших праздников похожи на воскресные дни при покойной Императрице.
В простые воскресенья двор пуст, сановники его больше не посещают, и народ узнает о том, что Государь с семьей в церкви, только по тому, что сановники прогуливаются по улице. Вид площади без экипажей ему говорит, что общество не посещает двора; является сравнение, невыгодное для Императора, пч. это доказывает, меньшее желание общества его видеть и уменьшает веру среди сановников, которые уклоняются от исполнения религиозных обязанностей.
Эти рассуждения уменьшают уважение к Государю и сановникам и может быть имеют даже пагубное влияние на религиозное чувство народа, который с них все перенимает.
Мы сами не знаем двора; отдельные лица, которые его составляют, появляются не иначе, как во время обедни и то не совсем аккуратно: итак есть лица, которые остаются навсегда нам неизвестными, тогда как при покойной Императрице, они держались так, что их можно было узнать и составить о них мнение.
Вечерние рауты, так любимые обществом, потому что только на этих собраниях, длившихся не более полутора часов, все могли видеть царскую семью, окруженную сановниками, придворными и иностранцами, теперь же собрания эти или вовсе упразднены или бывают так редко, что забывают об их существовании; наконец, все это сказочное величие, внушавшее обществу уважение, больше не существует.
Прибавьте ко всему этому, что Государь не расточает похвалы ни сановникам ни обществу, орденов Вы сами не раздаете, и к ним относятся с меньшим уважением и придают им меньшую ценность, хотя может быть еще их и желают получить; награды и сравнить нельзя с широкой щедростью покойных Императрицы и Императора; таким образом, дорогой Александр, Вы можете лишь силой Вашей добродетели и Ваших возвышенных и прекрасных достоинств приобрести любовь и уважение, которыми пользовались венценосцы, извлекая из своего положения всевозможные выгоды.
Как частные лица, мы живем зажиточно и богато, но не так, как надлежит венценосцам, даже министры у Вас редко появляются за столом; публика, дорогой Александр, внимательная ко всему, не сдерживаемая никаким внешним блеском величия, который заставил бы ее молчать, занимая ее, лишенная этой узды, становится строгим судьей, и не видя уже Государя в ореоле славы, критикует вольно, начиная с того, что порицает его за то, что он, таким образом, сам себя заключил в тюрьму и не достаточно уважал и почитал свое достоинство.
Вспомните, дорогой Александр, мои предсказания по этому поводу с момента Вашего восшествия на престол: Вы мне тогда не верили, когда я Вам говорила, какое впечатление они произведут на общественное мнение.
К несчастью я не ошиблась и в этот момент, когда все пересуживается и критикуется, я осмеливаюсь Вам снова об этом напомнить, единственно желая обратить Ваше внимание на это.
Если бы все думали просвещенно, престиж власти был бы не нужен, но в данном случае он делается необходим: во-первых, понятно, что человек желает уважать того, кому он повинуется, так как это льстит его самолюбию.
Вам ставят в вину, дорогой Александр, что Вы недостаточно уважаете и цените Ваше положение Императора, что Вы отбросили все наружное величие: порицают фамильярность, с которой молодые люди к Вам относятся, зная, что Вы это позволяете, между тем как Вы насмехаетесь над пожилым человеком, когда он относится к Вам с уважением, привыкши раньше так относиться к своим повелителям.
Большое уединение, в котором Вы живете, неприятно. Вас считают ленивым, дорогой и добрый Александр, и желали бы Вас видеть более деятельным, между тем знают, что Вы много времени проводите за работой, но говорят, что Вы часто занимаетесь мелочами, которые до Вас не касаются, но которые отнимают у Вас много времени.
Между прочим, я Вам признаюсь, что находят, что Вы напрасно допускаете к себе каждого рекрута и что эта подробность недостойна Вас.
Вообще Вами недовольны (и, по моему мнению, дорогой Александр, этот упрек заслуживает внимания); чрезвычайные затруднения, которые теперь вводят при выборе рекрутов как-то: рост, возраст и здоровье, являются важными пунктами, установленными законом, которые должны быть строго выполнены; слышатся жалобы, что при соблюдении этих правил часто являются споры из-за сложения и наружности и что часто сменяют или совсем отсылают рекрутов, когда они должны были бы быть приняты, а это вызывает раздражение.
С грустью видят, что Вы отдаете слишком много времени мелким ежедневным упражнениям, которыми должны заниматься субалтерные офицеры, а не сам Государь.
Порицают неправильное распределение часов Ваших занятий. Министры ждут Вас целыми часами, ничего не делая, в прихожей, между тем много людей, занятых делами не терпящими отлагательству в свою очередь ждут их у них в приёмной и таким образом небрежно относятся к обязанностям занимаемых ими должностей.
Наконец, дорогой Александр, думают, что Вы имеете склонность к недоверию и что Вы его обыкновенно простираете на всех окружающих: это большой недостаток, мой друг, на который я Вас убедительно прошу обратить внимание.
Я знаю, что Вы, приобретая с каждым днем все больше и больше опытности, вправе быть недоверчивым; но, дорогой Александр, недоверие порождает недоверие у других и кончается тем, что развивается фальшь, которая есть мать пороков и преступлений.
Итак будьте осторожны, дорогой Александр, но недоверчивы. Старайтесь распознать людей и, раз Вы убедитесь в их честности, верьте им и не оскорбляйте их самым обидным чувством.
Сближайтесь с стариками, дорогой и добрый Александр: молодой человек всегда внушает к себе больше уважения, если он отличает человека убелённого сединами, он всегда от него может чему-нибудь научиться, потому что за стариком стоит большая школа опыта.
Наконец, дорогой и добрый Александр, удвойте Ваше внимание к делам. Вашу деятельность, предусмотрительность и бдительность; обстоятельства не терпят отлагательства, они способствуют развитию большого характера.
Соедините с мужеством, которое Вы доказали, силу души и, в особенности, энергию. Это священный огонь, мой друг, который должен наполнять душу Монарха, если он хочет оставаться на высоте своего призвания. Без этого качества все другие стушевываются.
Частному лицу их было бы достаточно, но для принца крови этого мало: он должен иметь добродетели своего государства, а первою из них является энергия, она способствует откровенности, великим делам, противится превратностям судьбы и превращает их даже в победу.
Вот, мой друг, мое дитя, чего требует от Вас государство. Оправдайте это ожидание. Не падайте духом, дорогой Александр. Настоящие события очень печальны, в этом нельзя не сознаться; но они бывали и хуже в царствование покойной Императрицы, при которой в одно и то же время сплелись: война, мятеж и упадок, и, несмотря на то, что резиденции угрожала опасность, в то время как она уже была на склоне дней и даже не задолго до ее смерти, она вышла победительницей из этой борьбы.
Слава ее Империи и ее царствования остались непоколебимы.
А Вы, дорогой Александр, еще находитесь в том счастливом возрасте, когда душа и ум исполнены энергии и силы, и Вам еще дороги слава отчизны и наследие отцов; употребите все Ваши способности и силы, которые Вы черпаете в любви и преданности своих подданных, чтобы сохранить и то и другое.
Укрепите эту любовь, обратив внимание на те стороны Вашего характера, которые будут Вам подсказаны Вашей добротой, Вашей совестью и Вашим здравым смыслом, и отдайтесь с новым жаром и с новой доверчивостью обязанностям Вашего сана.
Бог будет за Вас! Да будет на Вас мое благословение. Любовь и счастье Ваших подданных послужат Вам наградой. Уважение Вашей матери, которое, как Вы мне часто говорили, является для Вашего сердца драгоценным даром, возрастет еще, дорогой и добрый Александр, и приобретёт такую же силу, как-то чувство невыразимой нежности, которое я Вам приношу.
М а р и я