За весь остаток дня от Анны — ни звонка. Больше я ни её, ни Диму не увидел, даже на обратном пути в метро. На следующий день, как ни странно, я практически забываю об этой истории; сонливый, с чашкой кофе в руке, я собираюсь на работу. Натягивая штаны, я кладу телефон сбоку, и тут же он звонит. Незнакомый номер. Я прикладываю телефон к уху и говорю:
— Алло?
— Это вы, Владимир?
— Да, Анна, это я. Что случилось?
Голос у неё снисходит до едва слышного шёпота и заметно дрожит:
— Я ночевала вчера у своей соседки, Ольги... Добралась я хорошо, не переживайте, но под утро застала его во дворе, он в стельку пьяный!
— Господи Иисусе! Где вы сейчас?
— Не беспокойтесь, я в метро, там много народу, я в безопасности... Но мне нужно доехать до парка Горького, сегодня как раз из Италии вернулась моя сестра, она живёт неподалёку от парка... Я боюсь.
— Той же ситуации, что произошла вчера? Вы хотите, чтобы я вас сопровождал?
— Да... пожалуйста! Я боюсь, что он меня убьёт!
Последнее слово она буквально проорала, мне стало дурно, и я как можно спокойнее сказал:
— Хорошо, Анна, не плачьте. Я скоро буду.
Нашёл я её быстро, она стояла ближе к выходу, с двумя чемоданами на колёсиках, в зелёном платье в цветочек и с солнцезащитными очками, а волосы её прикрыты шляпой. Даже под всем этим костюмом я вижу распухшее от слёз и синяков лицо. Она молча мне кивает, и мы под руку спускаемся вниз и едем. Честно скажу, впервые я испытываю такой адреналин! Теперь мои привычные соседи по вагону, самая обычная поездка кажутся мне квестом, где главная задача — защитить девушку от чудовища. Мы сидим вмести, вцепившись друг в друга за руки, как любовники после долгой разлуки. Я чувствую её дрожь, её ледяные пальцы сжимают руку до такой степени, что костяшки белеют. Мне больно, но я молчу. Что моя боль по сравнению с неё, когда она должна каждое утро просыпаться только с одной мыслю: «Лишь бы он меня не убил»?
«Станция парка Горького...»
Анна вздрагивает и поднимает меня с сиденья, мы бежим по эскалатору, ноги у меня тяжелеют, но я бегу, она с грохотом тащит чемоданы, а люди, обычные пассажиры, с недовольными минами расступаются в сторону. Мы поднимаемся наверх и на несколько минут останавливаемся отдышаться; ноги у меня затвердевают и трясутся, я с трудом перевожу дыхание, а пот течёт со лба, потемневшая футболка прилипает к телу. У Анны вид не лучше: очки и шляпа спали, чемоданы снизу стёрлись.
Мы друг другу улыбаемся — устало и облегчённо. Всё обошлось...
Неожиданно Анна меняется в лице: белеет и кричит, отстраняется в сторону. Едва я успеваю обернуться, как что-то тяжёлое прилетает по голове, и я теряю сознание.
...Первое, что я слышу сквозь пелену тумана — крики и плач, гудение и свисты. Перед закрытыми глазами встаю красные искры, я ощущаю, как лицо моё сморщивается от боли. Кто-то нежно меня приподнимает, и вдруг резкий запах выветривает из меня всю сонливость. Я приоткрываю глаза и тут же щурюсь от яркого света... но не от люстры, а от фонаря.
— Тише, тише, всё хорошо. Главное — не смотрите по сторонам.
Я щурюсь и, наконец, открываю глаза. Много народу — полиция, «скорая», обычные люди, окружающие меня полукругом. Вокруг них ходит полиция, прогоняет и огораживает зевак лентой. Надо мной склоняется медсестра, перевязывает мне голову. Взгляд мой падает на лужу крови у ног, и я провожаю её взглядом, пока не нахожу у подножья тело Анны. Я вижу только ноги... а голова стучит по ступеням. Над ней рыдает, склонившись, Фёдор, всё такой же потный и грязный, весь в крови, а возле него лежит окровавленная бита. Его заковывают в наручники и проводят к выходу, а я снова проваливаюсь в темноту.
...Именно поэтому станцию парк Горького закрыли на неопределённый срок, однако я туда приходил снова и снова — только со следователями. Очень много раз — раза три, это точно, — я подходил к окровавленной площадке, вставал возле засохшей лужи крови на полу, возле эскалатора, из-под которого торчали светлые волосы, и рассказывал о том, что произошло. С тех пор прошло месяца три, станция теперь работала в своём обычном режиме, как будто ничего и не было. Но, поднимаясь к выходу, я всегда смотрел под ноги — на едва видимое посторонним глазом пятно от крови.