В пять утра, погасив эльфийский свет над Императорским садом, я беру шуруповерт, выхожу на заснеженную крышу и иду отбивать нашу Юго-западную башню, на которую противник (жильцы дома) повесил замок. Никакой башни, конечно же, нет, как и других башень, поименованных в соответствии со сторонами света, но я все равно туда иду. Есть же там пыльная и стершаяся от шагов каменная лестница, а еще тонны никому ненужных фантастических книг или, например, заброшенный туалет с узким, как бойница, окном и благолепным видом на Москву: сидя на разбитом унитазе, смотришь прямо на Храм Христа Спасителя. Один знакомый, когда здесь еще была секретная редакционная курилка, сказал, что интересно было бы узнать, как давно забросили этот "толчок Патриарха": после взрыва храма или после восстановления? С тех пор "Толчок Патриарха" стало вторым названием Юго-западной башни.
Я открываю дверь и вижу в глубине кухню, с которой соединяется башня – Мяукающая дверь, которая внутри, тоже открыта, но главное – там стоит она, подогревает булочки с корицей. А я ей уже сказал, что не буду булочки, потому что не ем хлеб. Она притворно не замечает ни меня, ни морозящего сквозняка, и продолжает возиться. Она уверена, что отвлечет меня от военных дел и после мы наконец ляжем спать, а мне кажется, что я нашел потайной проход, а в нем царство. Сейчас я узнаю, кто эта милая незнакомка. Сейчас спрошу ее, а она не поймет моего вопроса: есть ли жизнь после редакции?
Справа возвышается изуродованный начатым было ремонтом арочный аттик. Глядя на него, я думаю о призрачном городе, внутри которого, как в матрешке, спрятано наше царство.
Город расположен в горной долине, его главная улица пересекает сеть ущелий, проходы в которые украшены каменными арками, зовутся они "великаньими". Неизвестно, кто и когда их построил. Может, это и правда были великаны? Соотвественно, главную улицу называют Великаньи арки.
Одно из ущелий, самое тесное и самое глубокое, – это наш переулок. В этом ущелье призраки снова обретают плоть и точно так же ее теряют на обратном пути, словно отдавая долг, оттого его записали на призрачных картах как Ущелье жизни (а на картах живых это Большой Гнездниковский переулок).
Чтобы попасть сюда, нужна самая первая и ближайшая к старой крепостной стене арка. Однако со стеной беда: ничего не знающий и не подозревающий глаз пройдет мимо, так и не разглядев этой стены на месте для прогулок и свиданий, песка и брусчатки, деревьев, скамеек и клумб, и тем не менее она до сих пор пролегает по северо-западной стороне. Все потому, что призрачность города многослойна и полна торжествующей самоиронии. Так, сквозь прогулки и свидания, но в более позднем слое, чем крепостная стена, видно, как на топливо почти полностью вырубили липы, видны вражеские биваки и горожане, заподозренные в поджогах и повешенные на фонарных столбах. Их тоже не увидит глаз. Впрочем, не заметит он за ближайшей расступающейся грядой и вершины, на которой расположено тайное царство, хотя она-то как раз хорошо видна.
Зимой нельзя уходить с крыши, не растопив следы, ведь иначе тебя найдет враг (все те же жильцы дома). Растапливать следы – еще одно важное правило и навык для радости существования на этой вершине. Иногда, стоя в проеме окна и поливая снег из шланга, тянущегося от комнатной батареи, я делаю маленький пруд. Льется кипяток, поднимается пар, и к горному источнику спускаются купаться японские обезьяны.
Но сегодня совсем мало следов и они далеко от мечтательного окна, а потому я лью воду из ведра. Следы становятся воронками, и теперь я думаю о слове, о том, что слово как воплощает, так и развоплощает, но главным образом литература – это именно развоплощение, искусство развоплощения словами того, что по-настоящему любишь. Не удивительно, что в такие моменты ты всегда немного болеешь, немного зол и раздражителен: развоплащая что-то, развоплощаешься сам.
Следы мои тают и превращаются в сплошные черные пятна. Есть ли жизнь после редакции? Мы этого не знаем.
Игорь ДУАРДОВИЧ ("Человек с обложкой")