Однажды, роясь в окаменелостях просторов нашего интернета, ваша покорная слуга наткнулась на чрезвычайно возмутительную по своему содержанию статью некого г-на Азарова, заместителя главного редактора желтенькой газетенки под названием «Крымское время». Сей пасквиль (а как можно по другому назвать заведомую ложь?) под названием «1943, страстная пятница, Оберзальцберг» был опубликован на сайте этой самой газетки: https://crimeatime.blogspot.com/2013/02/1943.html?showComment=1642444317813#c571195777503794669. Вот помните, в «Легенде об Уленшпигеле»: «Пепел Клааса стучит в мое сердце»? Вот да, именно то самое ощущение, нынче характеризуемое одним емким импортным словечком «баттхёрт», меня и посетило. Ну сколько же можно? Доколе будут в геометрической прогрессии, как тараканы, плодиться подобные опусы о Бальдуре фон Ширахе? Боюсь, что ответ очевиден – пока не переведутся недумающие кликуши, писучие не в стол. Пока об исторических личностях будут писать вот такие, подобные г-ну Азарову, «пейсатели клавиатурой», ленящиеся изучить документы, в которых содержатся правдивые и подтвержденные сведения о тех, о ком они кропают очередное поделие.
Вот и в тот момент перед моим усталым от подобного рода пасквилей взором предстала очередная ахинея с рефреном «Ширах – кровавое зло». Зато аффтара (ну не могу я его автором величать, палец на клавиатуре подгибается предательски!) весьма впечатлила супруга Бальдура, Генриетта фон Ширах. Да так впечатлила, что г-н Азаров из нее ажинно героиню сваял. БорИцу (знаю, что такого слова в русском языке нет, но тут оно именно и напрашивается) за права евреев. Срочно даёшь памятник Гюни в центр Тель-Авива! Я требую!
А еще сия продвинутая барышня достойна по меньшей мере толстенного нимба. Это ж она, по сведениям очевидцев весьма агрессивно, будучи отроковицей юной, самолично авансировала дядюшку Адольфа (а не он ее соблазнял, как предполагают некоторые источники – какой бы гнидой ни был Гитлер, но вот с женским полом у него очень было всё сложно). Вообще, Гюни мне малоинтересна, разве что в качестве одной из кривых спиц в колеснице Бальдура фон Шираха. А вот Бальдур был очень интересной и неординарной личностью. Ежли б этого Бальдура в свое время вербанули наши коммунистические лазутчики, то мы и СССР не потеряли бы. Этот талантливый идеалист (идеалист абсолютный, я б даже сказала – незамутненный, от чего и пострадал в итоге) воспитал бы такую патриотичную советскую молодежь (полагаю, хотя б поколения три нас, пионеров, Бальди б осилил и освоил), что никакие бы происки врагов не пошатнули монолит нашей Советской Державы. Гитлер-Югенд при Ширахе и Гитлер-Югенд при Аксманне – два разных Гитлер-Югенда по сути. Ежли интересно – погуглите, поймете разницу. При Ширахе это была по сути идеальная молодежная организация, при Аксманне пацанов допризывного возраста стали использовать в военных действиях, как пушечное мясо. Бальдур же вообще запретил подопечным участвовать в еврейских погромах «Хрустальной ночи» в 1938-м году. Официально запретил.
И про Вену, которую весьма успешно Бальдур гауляйтил с 1940 года. Начнем с того, что перед этим Гитлер отстранил Шираха от должности рейхсюгендсфюрера. Как раз за слишком мягкий подход к этому вопросу. Бальдур был абсолютно чужд радикализму, это был мягкий интеллигент до мозга костей. Это очень не устраивало окружение Гитлера (сам Гитлер, надо сказать, очень благоволил к Шираху, у него были к Бальдуру какие-то прям отеческие чувства – вспомним, как 17-летний восторженный идиЁт Бальди, впечатлившись речами злого дядьки Адольфа и его увесистой харизмой, накропал фюреру хвалебную оду и передал через Циглера; Гитлер называл Шираха «мой прекрасный Бальдур» - и это была аллюзия на нордическую мифологию и на Прекрасного Сияющего Бальдра – воплощение всего светлого, прекрасного и справедливого).
А особенно Ширах раздражал Гиммлера – это вылилось в постоянные интриги со стороны Гайни, копал он под Шираха мощно, но всё как-то неудачно (Гитлер, хоть и гад был, но ежли кого возлюбил – то это весьма всерьёз).
В Вене Бальдур во всю начал заниматься культурой. Ток не по приказу Гитлера, как об этом г-н Азаров. Особенно запрещенного Чайковского он там разрешил – угу, точно по велению фюрера, кой того самого Чайковского и запрещал. Ширах просто очень не чужд был музыке, поэзии и художествам. Ежли б злой дядько Циглер, друг его отца, часто бывавший у Ширахов в гостях, не сбил его с панталыку и не подсунул ему фюрера в кумиры, был бы Бальдур искусствоведом или литературоведом каким-нить (он и в университете германистику изучал, это типа нашей русской филологии – литературоведения, недоучился как раз именно из-за вот этого преступного вмешательства). Так вот, культурной жизнью Вены он занимался исключительно удовольствия для. Своего удовольствия, ага. У него отняли интересную ему работу с молодежью, а Бальдур вообще-то, по его личному признанию, предпочитал заниматься лишь тем, что ему нравится. Вот и нашел себе занятие по душе.
А теперь про венских евреев. Ага, Бальдур очищал Вену от евреев. Депортировал он их. В Польшу, Ригу и Минск, на поселение. По крайней мере, именно таким образом это было ему представлено. Ширах даже спрашивал Гитлера: «Чем они там будут заниматься?» (найдите мне еще одного «фашиста проклятого», которого бы беспокоила судьба ДЕПОРТИРУЕМЫХ им евреев!), на что тот ему отвечал: «Согласно профессии». Также он спрашивал и об условиях их проживания, об обеспечении питанием.
Стариков должны были отправлять в Терезиенштадт, так называемый «образцовый лагерь», именно так он позиционировался нацистской пропагандой. Вот что пишет Википедия: «Одной из задач концентрационного лагеря Терезиенштадт была пропаганда, представлявшая так называемое «гетто для пожилых» (нем. Altersghetto) в качестве образцового лагеря. С 1942 года, после Ванзейской конференции, нацисты стали массово депортировать сюда пожилых евреев с территорий Германии и оккупированных европейских стран.
Нацисты использовали крепость Терезин, построенную в конце XVIII века на берегу Огрже. После оккупации Богемии и Моравии в 1940 году «маленькая крепость» (нем. Kleine Festung) стала использоваться пражским гестапо как тюрьма, так как в Праге все тюрьмы были переполнены. Гетто было изначально предназначено только для мужчин, однако после покушения на имперского протектора Богемии и Моравии Рейнхарда Гейдриха в 1942 году был создан женский блок.
Терезиенштадт отличался очень высоким образовательным и профессиональным уровнем заключённых, среди которых было немало учёных, литераторов, музыкантов, политиков с международной известностью. В нём действовали синагоги и христианские молитвенные дома. Были лекционные залы, выпускались журналы, проводились спектакли и выставки. Случаи организованного сопротивления не выявлены. Случались единичные побеги».
Терезиенштадт охотно демонстрировали в том числе и нацистам, убеждая их, что ничего страшного в концлагерях нет. О зверствах знали лишь непосредственно причастные к ним, такова была политика (в противном случае половина, ежли не больше, от НДСАП разбежалась бы).
Более того, Бальдур фон Ширах считал депортацию евреев в черту оседлости за пределами Германии благом для самих же евреев: полагал, что это убережет их от погромов и преследований по расовому признаку.
Так вот, фон Ширах визировал списки на депортацию, представляемые ему, своей подписью. И он понятия не имел, что депортация – это всего лишь прикрытие, а на самом деле этих людей уничтожали. И отчеты об их уничтожении направляли не лично Шираху, а его первому помощнику, ставленнику Гиммлера бригаденфюреру СС Делльбрюгге. На них всех стоят его, Делльбрюгге, инициалы и штамп канцелярии, которым документы визировал Делльбрюгге. Шираху ничего не было известно об этих отчетах, о чем мы знаем из материалов Нюрнбергского процесса, в том числе из допроса обвинителем Доддом Шираха, из допросов его адъютантов Хёпкена и Висхофера и из защитной речи адвоката Заутера.
Ну, а теперь про Генриетту, раз уж г-н Азаров решил для чего-то возвести ее в ранг героини и чуть ли великомученицы. Так вот, Генриетта Гоффманн, как мы знаем, была протеже Гитлера. Собственно брак был абсолютно политический. Начнем по порядку, коснувшись немного личности Бальдура фон Шираха, ибо без этого многое будет не понятно.
Бальдур фон Ширах был аристократом с соответствующими манерами и мировоззрением. Он получил очень хорошее воспитание. Но при этом он был весьма «оторванным от реальности». До 5 лет он даже немецкого языка не знал, ибо в его семье говорили исключительно по-английски (его мать была американкой по происхождению, а отец американцем наполовину). Еще один очень важный момент: у Бальдура, младшего в семействе фон Ширах (да еще и с неплохим таким «отрывом» младшего), был брат Карл, старше его на 7 лет, с которым они были очень близки: Карл (или, как его звали в семье, Чарли), уделял очень много внимания мелкому Бальдуру (вообще, Бальдура в семье очень любили и баловали). В возрасте 10 лет Бальдура отправили в закрытый интернат, расположенный на горе Гексенберг у курота Бад Берка в Тюрингии, в котором принципы воспитания детей основывались на идеях педагога-реформатора Германа Литца. Наряду с физическим и нравственным воспитанием большое внимание уделялось преподаванию научных дисциплин. Пробыл он там год, а потом его забрали назад после трагического события. В 1919 году его брат Карл покончил жизнь самоубийством. Талантливейший молодой человек, Карл, свободно разговаривавший на трех языках – английском, немецком и греческом и с легкостью писавший на них стихи, отличник учебы, серьезно увлекавшийся зоологией, он более всего в своей жизни мечтал стать офицером. Ещё до революции Карл был зачислен в знаменосцы в Баденовской лейб-гвардии города Карлсруэ. После интерната он бы сразу туда поступил. [сведения о Карле почерпнуты мною из мемуаров Бальдура фон Шираха «Я верил Гитлеру»]. Вот что пишет сам Бальдур (перевод Маргариты Школьниксон-Смишко): «Но всё сложилось иначе. Проигрыш в войне в ноябре 1918, побег кайзера в Голландию, свержение великого веймарского герцога. Недовольство по всей стране, основание коммунистической партии Германии, социал-демократ Фридрих Эберт становится первым президентом. Морские корабли, предназначенные для сдачи победителям, затопляются перед Скара Флов — героический поступок, произвёдший на молодые умы сильное впечатление.
Мой брат Карл застрелился. В своём прощальном письме он написал, что не хочет пережить немецкий позор. Сегодня его поступок назовут поспешным. Но тогда в его среде, среди его ровесников это не было такой уж редкостью.
Вся их юность в годы войны была подготовкой ко дню, когда они смогут попасть на фронт. И внезапно это стало невозможным. Мой брат не видел выхода кроме самоубийства».
Смерть старшего обожаемого брата стала для Бальдура переломным моментом. Он потерял основу, опору, детство в момент ушло…. И совсем юный Бальдур ощущал, что теперь он должен принять патриотическое наследие Карла, встать за родину вместо него и за него. И так, как я уже отметила выше, родители забрали мальчика из интерната и далее он был на домашнем обучении.
В 12 лет он вступил в юношескую организацию «Кнаппеншафт». члены которой, объявив условия Версальского договора 1919 несправедливыми, требовали их отмены и подвергали нападкам евреев и марксистов (идеологи-пропагандисты ставили евреев и марксистов в один ряд, объявляя марксизм неким порождением сионизма – мерзко и необоснованно, однако звучало сие убедительно. Особенно для незрелых пацанов пионерского возраста вроде Бальдура: последний и евреев-то в своем аристократическом кругу, из которого происходил, и не видел-то толком, оттого ему можно было любого «рептилоида» обрисовать в качестве типичного еврея, а уж внушить знак равенства «еврей=сионист» - и вовсе проще простого). Бальдур бесстрашно, наравне с мальчишками из простых семей, участвовал в уличных стычках с такими же недорослями из коммунистических юношеских организаций и слыл храбрецом, что, конечно же, льстило юному нежному аристократу. Вообще потом всю жизнь Бальдур будет стремиться выглядеть суровее, чем он есть, пряча свою тонкую душевную организацию под напускной надменностью. Также он мог порисоваться перед товарищами, демонстрируя молодецкую удаль и лихость – будучи студенческим лидером, примерно 20 лет от роду, подвыпив в компании этих самых студентов, перед которыми предварительно оттолкал пламенную речь, воспринятую аудиторией на ура, Бальдур похвастался, что он непревзойденно меткий стрелок, достал из кармана пистолет, указал на портрет Гитлера, висевший на стене и спросил – в какой, мол, глаз попасть – в правый или в левый? То, что его на куски там же не разорвали – это было исключительно Бальдино везение.
Вот такой это был идеалист, романтик и немного фанфарон. Манеры у Бальдура были аристократические, голос мягкий, лицо почти девичье и нежные тонкие пальцы, в которых он вечно что-то вертел. Эрнст Ганфштенгль в своих мемуарах писал, что юный Бальдур, беседуя с ним в его кабинете (просился к Ганфштенглю в секретари), вел себя просто возмутительно: постоянно хватал загребущими лапками его, Ганфштенглевы (кощунство-то какое непростительное!), канцелярские принадлежности и вертел их и перемещал всяко-разно. Волновался, видимо (прям как я на госэкзаменах – тоже постоянно что-то у комиссии со стола хватала и переставляла, отчего меня настойчиво попросили сунуть руки в карманы), но Ганфштенгль принял сие за жуткую невоспитанность и весьма резко его выпроводил. В общем, наш герой в среде грубых простолюдинов, из коих состояла в массе Национал-Зоциалистише Дойче Арбайтспартай, выглядел абсолютно инаким, чужеродным и абсолютно непонятным для оной биомассы элементом. Даж вот интеллигентный Ганфштенгль был Бальдуром шокирован.
Еще известно, что к молодому Шираху очень хорошо относился Эрнст Рём, и Бальдур даже у него дома бывал, о чем и сам в мемуарах рассказал нам. А Рём, кроме того, что был главным конкурентом Гитлера в перетягивании одеяла власти (за что его Гитлер в итоге и уничтожил), но еще являлся и открытым гомосексуалистом. Естественно, что факт общения с Рёмом породил грязные слухи о самом Бальдуре, что он, якобы тоже …ненадежный. И да, слухи сии были и остались бездоказательными, нет ни одного подтверждения этих гнусных инсинуаций. Но, ежли в наше толерантное время на подобные сплетни отреагируют максимум хихиканьем за спиной или в глаза педиком кто-нить смелый обзовет, то тогда это могло стоить Бальдуру не только потери карьеры в НДСАП, но и жизни: после «Ночи длинных ножей», когда были убиты Рём и его приспешники, в том числе и Эдмунд Хайнес, такой же открытый гомосексуалист, как и его шеф, в нацистской среде началась кампания против нетрадиционно ориентированных. И вот Гитлер, всерьез обеспокоенный за судьбу Шираха, и решил его женить. И как раз очень удачно Бальдур «подвернулся»: у друга и приближённого лица Гитлера, «придворного» фотографа Генриха Гоффманна имелась весьма проблемная дочь. Из ранних, как сказали бы сейчас. С самых младых ногтей Генни демонстрировала окружающим (о чем можно прочитать в многочисленных воспоминаниях очевидцев тех лет) модель поведения барышни весьма нетяжёлого поведения. Она постоянно крутилась вокруг Гитлера, профессионально кокетничала и буквально вешалась на немолодого и несимпатичного вождя, тем самым компрометируя его в глазах окружения. Вон даже Отто Штрассер решил, что это злой дядько Адольф ее с 14 лет портил да совращал всяко-разно. Ибо у Штрассера, человека адекватно мыслящего, традиционно по тому времени пуритански воспитанного, в голове не укладывалось, что девочка, существо априори невинное, чистое и святое, может сама, по своей воле лезть в штаны старому плюгавому козлу. А девочка весьма продвинутая случилась – ей весьма хотелось достичь высокого положения в обществе, а данную природой активность, так сказать, она посчитала отличным бонусом в достижении своей цели (каждая беспринципная от природы девица полагает свое бесстыдство скорее достоинством и инструментом, нежели чем-то постыдным и ущербным, именно на этом зиждется успешность и бессмертность древнейшей профессии). И вот эта девушка Генриетта своим поведением откровенно портила Гитлеру репутацию. Вспомним, что фюрер даже свои неуставные отношения с Евой Браун более чем не афишировал. Например, как писал в своих воспоминаниях Альберт Шпеер, который очень симпатизировал Еве и дружил с ней, ежли в Оберзальцберг прибывала чета Гёрингов, Еве было велено сидеть у себя в комнате и не высовываться, дабы не попасться им на глаза. А это, простите, ближайшее окружение Гитлера было. Для немецкого народа Гитлер и вовсе был «женат на Германии». И Гитлер в один момент тюкнул сразу двух зайцев – пристроил бесстыжую вакханку Генни и приотмыл женитьбой «подозрительную» репутацию Бальдура (кстати, Ширахи-старшие были весьма против подобного мезальянса, и оказались правы в итоге). Ежли посмотреть со стороны – вроде бы и благое дело вышло, но ежли копнуть… А ежли копнуть, то мы обнаружим союз двух абсолютно несовместимых людей. Данный брак принес очень много выгод Генриетте. Она получила аристократическую приставку «фон», положение в обществе, избавилась от «недрёманного» родительского ока (вспомним, что в те времена женщина могла быть либо под покровительством родителей либо «за мужем», но никак не в качестве самодостаточной единицы социума) и, пардон, получила себе официально одобренного мужчину (надо заметить, весьма привлекательного наружно), с которым могла реализовывать свою обезьянью потребность в сексе абсолютно законно. Бальдур же получил довольно-таки состоятельную супругу (капитал Гоффманнов значительно превышал капитал фон Ширахов) и, главное, сей брак стал фактическим опровержением гнусных слухов о гомосексуальности Бальдура. И всё было бы совсем неплохо, ежли б не своеобразный характерец Генриетты, который для спокойного, мягкого, абсолютно неконфликтного Бальдура (на минуточку, этот человек даже с полоумным Гессом в Шпандау сумел найти общий язык и «разомкнуть» его!) являлся чем-то невыносимым. Генриетта была той самой «затычкой в каждой бочке», которая лезет абсолютно везде, которой нужно всё и больше всех, переделать всё (и, в первую очередь, всех) под свои какие-то странные «эталоны». А Бальдур не выносил по отношению к себе никаких «корректировок», у него с чувством собственного достоинства и с оценкой своей личности было всё в порядке. Поэтому они и жили часто врозь, и при этом беспутная Генриетта постоянно тусовалась то с одним «другом», то с другим, самым этим фактом позоря своего супруга. Причем, что показательно, даже будучи замужней дамой, она никак не могла уняться, что её усатый и занюханный предмет вожделения достался не ей, оттого постоянно язвила в адрес Евы Браун.
И да, Гюни не называлась бы Huhnie, ежли б не отличалась абсолютно куриным интеллектом, правда, органично сочетанным с фейеричной хитрозадостью. И, как всякая типичная курица, она относилась к себе и своим возможностям абсолютно некритично. Она отчего-то полагала, что Гитлер к ней как-то по-особенному относится (возможно, она видела, как тот благоволил к ее супругу и по-птичьи это переносила и на свою персону). Также ее безумно раздражал Бальдур, и да, в нём она не видела адекватный эквивалент желаемому.
Так вот, по поводу этого Генриеттиного обращения к Гитлеру, там, в Оберзальцберге, публичному, заметим. Собственно, подставить Бальдура у нее и получилось, хотя и не вполне (но «политический труп» после 1943 года, как сам Бальдур себя охарактеризовал на суде Нюрнберга, у нее вполне получился). Физический труп у неё не вышел именно потому как отношение Гитлера к Шираху было из разряда того. что фюрер, судя по всему, не мог в себе изменить . По-видимому, даже у таких кровавых сатрапов есть нормальные человеческие потребности – кого-то отечески любить и опекать. Однако, пламенная речь Генриетты на самом деле состоялась… именно по просьбе Бальдура. Это он хотел донести до мозгов фюрера о том, что при депортации евреев творится беспредел. Но сам этого сделать не мог – Гитлер просто не стал бы его слушать: после Бальдиных реформ относительно искусства в Вене, фюрер был весьма на него зол. Так что наша «героиня» просто ретранслировала Гитлеру позицию Бальдура фон Шираха.
И еще штришок к портрету Генриетты. Ее письмо Бальдуру в Шпандау.
"Спрашивал ли ты себя когда-нибудь, как нам удается выжить? Было ли хоть раз так, чтобы ты, сидя в своей камере, вместо изучения философии, латыни, французского, вместо сочинения стихов и размышлений о том, как исправить наше положение в истории, как ты это называешь, действительно посмотрел в глаза реальности и поинтересовался, откуда возьмется еда для твоей жены и твоих детей?
Ты изолировал себя от всего и от всех, ты витаешь в облаках, как было почти всегда со дня нашей свадьбы. По прошествии лет я лучше, чем когда-либо, осознала, что твои идеалистические идеи и мечты все дальше и дальше уносят тебя от меня и детей.
Помнишь тот день 1943 года, когда я пришла в Берхтесгаден после посещения моих друзей в Амстердаме и принесла журнал «Лайф», который я купила на обратном пути через Лиссабон? Я показала его Гитлеру, который, как ты знаешь, почти никогда не видел заграничных публикаций. Я указала ему на статью в журнале о войне и ее бесчеловечности. Ты помнишь, что случилось? В это время ты был в комнате. Гитлер взорвался и сказал: «Вы должны научиться ненавидеть, все вы. Вы слишком сентиментальны». Я видела, что мое присутствие раздражает фюрера, и когда уже собралась уходить, Мартин Борман, желая успокоить Гитлера, поставил пластинку. Я дошла до лестницы и услышала звуки вагнеровской «Гибели богов».
Совершенно внезапно я поняла, что те, чье общество я только что покинула, и ты среди них, обречены. Позже, когда ты пришел ко мне, я рассказала о своем предчувствии и о том, что я думаю. Ты назвал меня дурочкой, которая не понимает, что сегодняшний мир — это мир мужчин, крепких мужчин. Я всегда была дурой. Я никогда ничего не понимала.
Потом, когда гитлеровская Германия уже рушилась вокруг нас, я ожидала, что ты попросишь принять яд вместе с тобой, как сделал Геббельс со своей женой и детьми. Наш лучший друг, Колин Росс (американский писатель, во время Второй Мировой войны работавший на нацистов), сказал: "Я совершил ошибку и теперь должен отвечать за последствия". Потом он выкопал себе могилу в нашем саду в Урфельде и застрелился в гостиной.
Я похоронила его сама, завернув в брезент его любимой палатки. Тогда я готова была встретить смерть вместе с тобой. Ты ответил: "Я не могу совершить самоубийство. Сначала мне надо прояснить мое место в истории и значение моей работы".
Как всегда, ты не желал смотреть фактам в лицо. Прими я тогда яд, это избавило бы меня от невыразимых страданий в борьбе за жизнь свою и детей. Я уже столько раз выражала тебе свои чувства, но ты всегда предпочитал игнорировать их как неприятные для тебя.
Я немедленно развожусь с тобой".
Вот одного этого письма достаточно, чтобы понять всю мерзость Генриеттиной натуры. Эта скудоумная мразь, как только поняла, что карьера мужа скоро полетит к чертям, тут же стала подстрекать его к совершению самоубийства. Причем, понятно и ежу, что сама б она ни в жизнь не сожрала тот цианид, который предлагала принять Бальдуру (ежли б хотела – употребила бы и без Бальдура, что уж там!). Жить Гюни умела и любила – когда Бальдур попал в тюрьму, она, при том, что осталась с весьма неплохим материальным положением (напомню, у Гоффманнов было огромное состояние), торговала подлинниками картин, которые в свое время приобретал ее супруг. Её плач Ярославны о том, что ей прокормить детей нечем – не более чем омерзительный фарс и гнусная ложь. А уж то, что она приводит в качестве образца для подражания Магду Гёббельс, отравившую своих детей подобно Медее – вообще верх цинизма и ничтожества души. А Бальдура она просто пожелала таким образом устранить физически. Чтобы всё его имущество досталось ее семейке.
Кстати, вот этому письму любящей супруги мужу-узнику предшествовало некое событие, весьма любопытное. Перед тем, как уходить из Вены после ее капитуляции, Бальдур сложил в чемоданчик некоторые ценные вещи: картину Рубенса, одну Ренуара, несколько инкунабул, а также подлинники писем Гете к сыну Августу (нет, он их не украл, они его родителям принадлежали). Он поначалу предполагал бежать в Америку, где у него имелись родственники. Чемоданчик он отдал своему адъютанту Хёпкену, чтоб тот положил его в банковскую ячейку. Пароль могли знать только Генриетта и Хёпкен (Ширах не знал). Потом, когда Бальдур уже плотно сидел в Шпандау (он добровольно сдался в плен американцам, чтобы предстать перед трибуналом в Нюрнберге и ответить за молодежь Германии), Генриетта решила этот чемоданчик забрать и непременно обогатиться. Какой же у нее случился баттх…. «пепел Клааса», когда в чемоданчике обнаружилось вместо вожделенных артефактов…. шесть томиков стихов Бальдура! Вот такой он ей передал привет. Красиво и с юмором. Но вот не оценила она отчегой-то.
Добавим, что будучи уже разведенной с Бальдуром, когда он получил большое наследство, Генриетта пыталась возобновить с ним отношения, требовала отказаться от наследства в пользу детей и даже ходатайствовала за его досрочное освобождение, дабы таки припасть к живительному финансовому источнику. Да только ничего у нее не вышло. И это – справедливо.
«Мне надо прояснить мое место в истории и значение моей работы» - сказал когда-то Бальдур. Он 20 лет отсидел в Шпандау, от звонка до звонка. Он писал там дневники, которые у него конфисковали и уничтожили. Это ведь только у Булгакова рукописи не горят. На свободу он вышел почти слепым, поэтому свои мемуары ему пришлось надиктовывать журналистам (он просил помочь ему сына Рихарда, но тот цинично отказался). Не успел Бальдур расставить перед лицом истории все точки над I, всего 8 лет жизни ему было отмерено после освобождения… Сыновья не смогли с ним найти контакт, да и не пытались особенно. А в 2015 году могилу Бальдура фон Шираха сравняли с землей, потому что потомки отказались ее содержать. А Рихард написал книгу «В тени моего отца», где плакался о переломанной своей судьбе (это успешный ученый-китаевед, нигде не обиженный ни карьерой, ни уважением научного мира!).
Но справедливость – она потому и справедливость, что, рано или поздно, всегда восторжествует. Еще недавно клеймили как абсолютное зло Лаврентия Берия, оболганного и казненного Никитой Хрущевым, сегодня же мы знаем, что этот человек не был изувером, что, напротив, он очень много хорошего сделал и для страны и для народа. Теперь в очередь за Справедливостью встаёт Бальдур фон Ширах.