Говоря о Густаве Доре, в самую первую очередь невольно вспоминаются выдающиеся изображения Ада "Божественной комедии", иллюстрации к Мильтону или Сервантесу, однако его оригинальные полотна разум предоставляет полотнищам Гойи или современникам сюрреализма. Перед написанием данной статьи мне несколько раз приходилось перепроверять причастность Густава к его же полотну "Семья Акробата". Принцип "Он - крайне харизматичный визуализатор чужого сумасшествия, но... обладает ли собственным?"
Всмотритесь.
Первое изображение из серии "Семья Акробата" увидело свет в 1874 году. Из иллюстративного ремесла Доре перенимает идею условного названия для своих работ. "Акробаты, бродячие артисты". На полотне: женщина, обнимающая раненного ребенка, акробат, животные, карты. Каждый элемент работает внутри механизма композиции подобно механизму наручных часов. И прежде чем распутывать клубок истории, заключенной внутри полотна, позвольте немного окунуться в формальности и приоткрыть занавесу искусства композиции. Живопись девятнадцатого века приторнее молочного шоколада: портреты чрезмерно сахарных девиц, незаурядные композиционные планы группы играющих или развлекающихся молодых людей. Другая сторона — метафорическая, работающая на романтизм, яро бушующий по следам Уильяма Блейка.
Доре? Франция, 40-е годы, февральская революция. До импрессионистического бума в Париже еще двадцать лет, за спиной: великолепная салонная живопись (пускай и лишенная душевной привлекательности). Главное вдохновение - классика, пронизанная мистификацией. Божественная комедия, Потерянный рай, дословное иллюстрирование Подвигов Геркулеса в шестнадцатилетнем возрасте. Густав Доре тянется к романтической стороне творчества. Не сахарной, но мрачной, апатичной и крайне нереалистичной в своей чахлости.
Нет центральной точки, вокруг которой образуется спираль композиции — есть линии, по которым читается пошаговая история полотна. И я, с вашего позволения, постараюсь ее прочитать.
Мальчик в первой декаде своей жизни прижимается к матери. Мать — женщина смуглой наружности, вероятно, цыганка. Она же гадалка при цирке. Это центр. Далее: акробат, представленный сгорбленной фигурой в тени. Взгляд стеклянный. Карты у ног женщины — вероятно, раскладка. Животные, не лишенные мифической человечности, завершающие композиционный круг.
Соль истории? Умирающий ребенок. В изображении его последних минут зритель может быть уверен, благодаря двум деталям.
Первая — довольно призрачная и условная, вторая — яркая и показательная. Обязанность романтической эпохи создана для показания смерти. Милле и его обворожительная "Офелия", "Леди из Шалотт" Уотерхауса, ближе — "Смерть Марата" или "Клятва Горациев" кисти Давида. Эпоха и тенденции, по чьей дороге медленно крадется Доре, построена на костях приближающейся смерти. Неминуемой.
Вторая деталь — сова.
Сова есть гласный символ смерти. Любимая птица Альбрехта Дюрера и Иеронима Босха, совы — гости ванитаса, совиные черепа пишут вокруг могил, изображают в сценах погибели. Традиция совиных пророчеств исключительно христианская, берущая свое начало из принципа "ночь — это тьма". Услышавший совиный крик, слышит песнь идущей рядом смерти. Отсюда - взгляд. Сова не смотрит на умирающего, ее взгляд направлен на смерть, приближающуюся к семье.
И все же главная драма полотна живет внутри.
Эффект настолько грубой жизни не казался бы столь глубоким, если бы точно такая же сцена происходила внутри особняка, усеянного лордами. Горесть - цирк. Запах ваты, веселье, смех, толпа. Все это существует за заплатанной стеной, по ту сторону которой раздавленная горем гадалка хоронит своего сына. И что самое обидное - во имя все той же толпы, что продолжает гудеть изо дня в день. Фон - артисты, идущие в шатер. Некоторые кидают неуверенные взгляды на семью, остальные — проходят мимо. Течение воды, внутри которого образовалось три камня.
У ног гадалки расположился пророческий пиковый туз. Старшая карта, пророчащая неминуемую смерть.
И все же...
Легендарная инфернальная версия картины, ошибочно выставляющаяся поздней интерпретацией. На деле же — первоисточник. Более условный, бескрайне одинокий. Апофеоз романтизма живописи Доре. Тьма, вечность, мгновенье — внутри ребенок, переживающий весь цикл в последний раз. И здесь, в первоисточнике, когда мы не ищем детали, когда взгляд не замыливается, открывается еще один маленький автобиографический сундучок.
Фигура отца нарочито затенена. Взгляд пуст, страх — и все же он "вне" той сакральной секунды последнего вздоха. Иной осколок иного фужера. Мать и сын — вот истинный центр, работающий как одно целое. Долгое время Доре проводит внутри Лувра, и главная аллюзия его картины "Семья Акробата" — это аллюзия на Марию, несущую Иисуса на руках в бренный мир. Несущую и видящую погибель в момент его рождения. Полотно Доре — цыганка, отпускающая свое дитя. Аллюзия обратного течения.
Отец Доре, Пьер-Луи, умер за 3 года до написания картины "Семья Акробата". Густав посвятил свою жизнь творчеству, оставаясь вечным хранителем родительского дома. Привязанность к родителем выглядела чрезмерной и фанатичной. Потеря одного из них — жестокое клеймо на сердце. Акробат, как неосознанное изображение собственного отца, призрачен. И все же находится рядом.