Ночь падала в пропасть, я был одинок,
Был в театре пророков последний звонок?
И я книгу открыл, я вдохнул запах пыли,
И не книга прочла мои боли и были - ?
Фрейдиана, - ты хочешь быть и собой и здесь?
Freudiana, - ты хочешь изменить сюжет, или прочесть?
Человолк, крысолюди и маленький Ганс,
И театр Анны О на канате даст шанс,
Если руки удержит за лезвие смерть -
Но зыбучая пыль и не дверь, и не твердь.
Где здесь я, тень на сцене? - какая-то часть?
Или тот, кто выходит, сияя, встречать?
Ты узнал бы в нём Странника с бледным лицом?
И рука, что свеча, и на пальце кольцо.
И ты просишь о Вере, пусть до снисхождения!
Но проходят лишь тени твоих заблуждений.
Фрейдиана, - ты хочешь быть и больным, и врачом?
Freudiana, - ты хочешь изменить мир, или прошел и прочел?
Первый сольный альбом Эрика Вулфсона и он же последний студийный альбом группы The Alan Parsons Project, выпущенный в 1990 году.
Альбом планировался в качестве 11-го студийного альбома The Alan Parsons Project, но в процессе работы над ним Эрик Вулфсон решил преобразовать его в рок-оперу. Получилось,премьера мюзикла состоялась 19 декабря 1990 года в театре Ан дер Вин в Вене.
На родине Фрейда, на немецком языке.
Сюжет прост: американец Эрик , рассеянный молодой человек , оказывается с туристической группой в музее Зигмунда Фрейда в Лондоне. Парень отстаёт от своих и заперт в музее на всю ночь. Он засыпает на той самой знаменитой кушетке психоаналитика и в его видениях оживают персонажи из практики Зигмунда Фрейда.
Переход Эрика в психоаналитический мир описывается во вступительной песне "Freudiana", свой ритмический перевод я сделал ещё в 90-е, сейчас немного подредактировал.
Подробно описывать героев песни (и постановки) нет нужды, это классика псходелики, хотя сама музыка далека от всяких Пинк Флойдов, скорее такая успокаивающая - 18 композиций в чистом стиле Алана Парсонса.
Рекомендую, если не слушали его работы, мне под него очень легко пишется о самом личном. И лучше всего всё-таки не с последнего альбома начинать, а с первого:
Этот есть у меня на виниле. Сохранился. Вы знаете - самое невозможное делается легче, слушая Nevermore.
Фарфор белой ночи по Фрейду
...час пробужденья белыми ночами достаточен. И чуткостью томим. И в чисто человеческое пламя - переливаем, светообратим.
...ты в поезде, ты точка на штрих-пунктирной линии посреди ямальской тундры, где-то между Новым Уренгоем и Надымом. Весенний паводок превратил землю в водные зеркала Надземья. Вода на несколько сантиметров выше железнодорожной насыпи, поезд идёт по воде между небом и землёй. Ты свободен, отделён от дома, от близких, и даже от случайных людей, которым могла бы помешать обеспокоенная этим белым свечением полусонная птица души, которая кружит над зеркалами Надземья, и это её глазами ты видишь себя точкой белой ночи.
Птице души мало просто выпорхнуть, ей хочется выдохнуть, избавиться от тяжести земного, от состояния зависимости от другого человека, которое уходит корнями в случайно потревоженную землю. Но рассказать, это значит определить место и время, как бы прикрепить фотографию к стене того, кого хочется забыть. Что может быть хуже этого? Может быть - неспособность переносить неопределенность? Читаю Фрейда. Старик так уверенно говорит: "Тайна человеческой души заключена в психических драмах детства. Докопайтесь до этих драм, и исцеление придет."
Детство как детство. Счастливое, бездумное. Но почему-то запомнился эпизод с фарфоровой куклой сестры, дорогой и любимой куклы, которую она так бережно и нежно подала мне в руки, но как-то немного нехотя, не как ребенка дают, а ногами вперёд. И я как-то рассердился, импульсивно схватил куклу за ноги и ударил головой об камень.
Сестра рыдала, я хохотал и не мог остановиться, меня, кажется, водой облили дождевой из бочки, которая стояла у входа в старый деревянный дом ещё дореволюционной постройки. Когда я сегодня попросил у сестры прощения за этот идиотский смех, она очень удивилась:
-Ты не можешь этого помнить, тебе полтора года всего было. Тебе мама рассказала, может быть?
Нет. Я рассказал ей в деталях, как всё произошло, мамы рядом не было, она не могла этого видеть. То есть я запомнил всё, до мельчайших подробностей. Только имя фарфоровой девицы, потерявшей голову в моих руках, я никак не мог выговорить и сейчас, почти 61 год спустя.
Сестра смеётся:
- Конечно, тебе трудно. Ты и сейчас тормозишь, когда "р" выговариваешь. Её звали, конечно же не Анна, а Маргарита!
- Так ты в пять лет уже не только Толстого, но и Булгакова читала?
- Ты же знаешь, как скучно читать только одну книжку. Тем более у меня Толстого забирали, как не по возрасту чтение. И я прятала Анну Каренину под столом, а Маргариту Николаевну держала в резерве, под кроватью. Я любила её больше, чем Анну, та была глиняная, тяжелая и действительно похожа на белку. На злую белку. Ещё у меня была Бальбина тряпичная. С глупым личиком, я сама нарисовала и пыталась тебе подсунуть, вместо Маргоши, но ты орал, отпихивал. Так вот откуда у тебя мания на Маргариту, чувство вины, если по Фрейду.
- Ну, Фрейда-то мы тогда не читали. - улыбнулся я. - Может быть ты читала в "Маргарите" эпизод с отрыванием головы, смеялась, а мне не понравилось?
И мы продолжали беседовать ни о чём уже, потому что о чём-то говорить было трудно, мы сидели за столом вдвоём, все гости ушли, поминальная трапеза по маме закончилась с полчаса назад, до ночного поезда на Одессу было еще часов пять, не меньше. Мы уже поплакали. И было как-то легко, как в детстве, когда прятались от дождя...
И у меня сейчас дождь
Он живее бесшумного снега
Он говорит, говорит, говорит без умолку
И не уснешь
И не выйдешь по улицам бегать -
Раннее-раннее утро.
И пусть это длится так долго
Как ожидалось.
И чувствуют пальцы раскрытой руки
Белых движенье жемчужин
Касанье небесной реки
Ещё я тогда попытался рассказать сестре о том, как не приехал хоронить своего учителя, Мастера Лео. Потому что... Она перебила меня:
- Да, тебе лучше подальше от этого процесса. Когда с папой прощались, ты всё время хватал его за руку, у тебя забирал дед, очень сердился, а ты вроде бы как не понимал. А ведь восемь лет уже было тебе. Такая обида была.
Ты мне сказал: "Почему дед сердится на меня, а не на папу? Он же ушёл. Это нехорошо. Почему на меня, за что? Как он поймёт меня, если не смотрит? Я всегда, когда надо было, тянул его за руку, и он отвечал."
- Я помню. Нас отодвинули в сторону, священнику надо было пройти. Ты тогда мне сказала: "Не трогай больше, ему и так неспокойно".
- Странная беседа получается. Мы говорим друг другу то, что другой сказал, как будто самим нельзя об этом говорить ещё раз.
Она - как будто из фарфора,
Из настоящего, который звенит так легко,
Словно впитал гончара с любимой женой разговоры
О том, что нельзя волноваться, что может пропасть молоко.
Она - как будто из не времени,
Из настоящего, которое ещё не успело родиться,
Словно сама ещё не уверена и не хочется быть беременной,
И если желтая роза к разлуке, то пусть примета не пригодится.
Она - как бутон полураскрытый,
Из настоящего сада, который уже не Эдем,
Слова застывают на каплях дождя ожерельем небесной амриты.
...так вы говорите, настоящий фарфор должен светиться и в темноте?