Входная дверь в номере отеля с грохотом отворилась, срикошетив об внутренние стены просторной вечерней комнаты. Удар был такой силы, что даже блеклый свет настольных прикроватных лап на минуту прекратил свое существование. Когда он был таким, он сносил все, что было на его пути. Видимое и невидимое, без всякого разбора. Все металось в ужасе, ожидая этой смертоносной 100 мертвой волны. Широко расправив руки, он отправил дверные ставни восвояси, вместе с ним, отправляя к чертовой матери весь сегодняшний день. Ему всегда казалось, что его злость может его стереть, заставить забыть и что-то исправить. Она была его верным спутником на протяжении всех этих лет. Именно она заставляла подвинуться с почетного места славы депрессивные эпизоды. Но потом, обессилев от усталости, она отдавала свой факел, неизбежно сменяющейся депрессии. Раз за разом. Так проходило много лет. Она давила своими костлявыми руками на грудь, не давая дышать и не оставляя сил даже подняться с кровати. Он слышал ее дыхание, вместе с дыханием смерти, которое всегда было подле него. Что заставляло его жить? Кажется, это был не большой, но очень яркий огонек надежды на то, что со временем что-то станет иначе, что все будет хорошо. Эта была какая-то непоколебимая уверенность в этом. Просто когда внутри, несмотря на все тучи, всегда светит это маленькое солнце. Но с каждым новым наступившем днем, сталкиваясь об окружающую действительность, она умирала, вместе вообще со всяким смыслом. Умирала, пока не осталась горсть из серого бесформенного пепелища, на вершине которого тускнел все тот же маленький, но очень живучий огонек. Ты поцелованный богом, ангел, который заперт в человеческом теле, не имеющий больше ни возможности, ни желания существовать в системе: грязи, неволи и потребительства. Ты никому не веришь, любовь о которой говорят люди, никогда таковой не является и даже близкие не могут заполнить эту дыру. Все, что ты чувствуешь, это пустоту, которую никто не может заполнить. У всех дверей есть ключи, но к твоей двери за всю жизнь так ни один и не подошел. Ты тыкал, тыкал и однажды просто устал. Смирился с разъедающим чувством одиночества и кажется, даже на какой-то момент попытался сделать все возможное, чтобы поверить в то, что так нужно, так наверно правильно и так живут все. Но этот малюсенький не гаснущий огонек все горел, настойчиво напоминая время от времени о том, кто ты и что действительно все может быть иначе.
Я пришла ровно в тот момент, когда он почти погас. Да, мне пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы увеличить его жар, хотя бы до прежних размеров. И чем сильнее я дула, тем сильнее было сопротивление всего того, что все это время его гасило. Будто свора диких собак, обстоятельства и люди, желающие поднасрать, сбегались ко мне, сначала топив только меня, а потом и нас обоих. Иногда мы уставали, но я старалась никогда не показывать своих слез. Я не хотела чтоб он меня жалел. Я знала, что моя боль убила бы ту последнюю надежду «на все иначе» окончательно, и больше никто бы не смог раздуть тот несчастный уголек.
Он ворвался смерчем. Его напряженные мышцы рук готовы были разорвать натянутую до предела кожу и вырваться наружу. Я стояла посередине комнаты и чувствовала заранее его шаги, когда они еще даже не были слышны. По короткому поверхностному дыханию, сразу было понятно в каком он состоянии и что в его мыслях. В моей голове пролетели картинки его дня, его чувства, боль, желание провалиться, разбиться в ту же минуту и одновременно спастись, хватаясь за меня, как за последнюю соломинку. Его ледяной, подсвеченный искусственным светом исподлобья взгляд, метал в мое тело острые кинжалы, пропарывая его насквозь. Сжимаясь от боли, я застыла на том же месте. В растерянности, мозг хаотично гонял мысли, подбирая нужные слова, губы тряслись от напряжения и попыток сказать хоть что-нибудь. Построить хоть какую-то дамбу, чтоб смягчить эту волну. Но в этот вечер, она была сильнее, чем обычно. Схватив меня за подбородок, он накрыл своими губами мои, впившись в них, словно голодный волк, раздирающий свою добычу. От напора и силы, я почувствовала боль. Невольные писки вырывались наружу, но под напором следующей волны, тело обмякло и перестало сопротивляться. Посмотрев в его глаза, я просто поняла, что он не остановиться не под каким предлогом, что стоит мне только начать сопротивляться, я все сделаю только хуже. Они были омутом, они были всем, но в эту минуту, было трудно узнать его, он спрятался где-то в самой глубине и тот, кто сейчас выжигал меня взглядом, совсем не был на него похож. Его разгоряченные руки, впившиеся в мои плечи, развернули меня на 180 градусов. Порвав все лишнее, он сдернул с меня белье и резко вошел. Его руки продолжали блуждать по бедрам, будто отрывая от них целые куски. - « Больно….»- проговаривала я, но знала, что эти слова сейчас слышу только я. Это были странные ощущения: того, кого ты больше всего хочешь, чье присутствие внутри разливается, наполняя теплом все тело и боль, которая им сопутствовала. Закончив, он сел на край кровати и закрыл лицо руками. Его обнаженное тело тряслось от дрожи удовлетворения и ужаса. Через секунду, он уже был прикован к моим ногам, свернувшись калачиком. По моим бедрам начали стекать капли слез. -«Прошу, прости меня….Я ненавижу себя, ненавижу за то, что я делаю. Я просто дурак. Увидев свет, я никак не могу его принять. Я просто боюсь, что ты исчезнешь, растворишься, но больше, я боюсь, что ты останешься со мной», - его голос, надрывной мелодией вырывался наружу. Он говорил тихо, боясь, что его услышат и так настойчиво хотел быть услышанным. Положив ладонь на его голову, я начала гладить его по волосам. Подушечки пальцев резонировали под их пористой структурой, чувствуя каждый их сантиметр. -«Я никогда не уйду и ты скоро к этому привыкнешь», - взяв за подбородок и приподняв его голову, ответила я.