Первые десять шагов я шёл очень осторожно, прощупывая снежный наст ногой, который оказался очень прочным, только поскрипывал, как половая доска в старом доме. От посоха толку было мало, он проваливался почти на половину, поэтому я просто нес его на плече. Убедившись, что мне не грозит погрузиться в снег, я смело стал вышагивать вперед. Небольшое неудобство доставляли скользкие пакеты, одетые на ноги, из-за которых я раза три падал. Буреломы на моем пути были редки, как пятерки в дневнике двоечника. Погодка стояла чудная, и всё говорило о том, что вояж должен удастся.
Бодро вышагивая, мурлыча песенку, я чувствовал себя лесником, обходящим свои владения. Я с одобрением смотрел на высокие зеленые кедры, этих таёжных пижонов, никак не желающих быть похожими на своих обнаженных собратьев, сиротливо скинувших листву. Вот упрямцы! Я остановился возле одного из кедров, приложил руку к его шершавому стволу, а потом вовсе уткнулся носом, принюхиваясь к еле-еле осязаемому смолистому аромату. Хорошо! Уходя, я не удержался и ударил посохом по стволу. Кедр не остался в долгу — упавшая шишка попала мне точно по макушке.
Постепенно шаг за шагом я поднимался в гору. С каждой сотней пройденных метров наклон горы становился всё круче и круче. Я не мог знать, сколько еще предстоит идти, ибо вершина все еще была скрыта деревьями. Приблизительно часа через два я поднялся на значительную высоту и, очутившись на открытом участке склона, мог увидеть ближайшие окрестности тайги.
Внизу, огибая гору, тонкой змейкой бежала речушка. Я обратил внимание, что она почти замерзла, постепенно переставая быть водной преградой, став и мостом, связывающим берега, и ровной дорогой, убегающей неизвестно куда. Я видел только небольшой ее участок, но он вызвал какое-то смутное беспокойство, неуловимую мысль... Ага, вот она: издревле на Руси зимние реки использовали как дороги, ибо они были удобны для езды, да и не заблудишься, река всегда выведет к людям. Вот об этом я подумал, но вдумываться в эту идею не стал — несвоевременно. Да и неизвестно в какую сторону следует идти, чтобы наткнуться на ближайшее поселение. Для меня главное в этой картинке было то, что она указывала на неумолимое приближение ранней зимы. Боже мой, а ведь на дворе только октябрь! Что дальше-то будет?
Я почесал замерзший нос. Вдруг мне в голову пришла забавная мысль, ведь если бы мне довелось очутиться здесь летом, то комары и гнус уже через пару дней свели бы меня с ума, а потом заживо сожрали. Оставалось благодарить Бога за мороз и снег.
«Всё не так уж и плохо, — усмехнулся я, подумав, что смог адаптироваться к холоду и привыкнуть к снегу. — Правда, после того, как меня появились огонь и тёплая одежда».
Я присмотрелся, надеясь увидеть место падения самолёта, но сколько не смотрел, так и не нашёл его.
Может быть, увижу с вершины, подумал я. Мне очень хотелось, чтобы так оно и было, потому что, если увижу я, то, значит, смогут увидеть и спасатели, спешащие на помощь погибающему налогоплательщику.
Чем ближе я поднимался к самой вершине, тем тяжелее было идти. Задыхался я не от нехватки кислорода, его-то как раз было предостаточно, меня замучила отдышка. Никогда не думал, что в тридцать лет буду страдать от старческой напасти; вдобавок вся спина промокла от пота.
— Пора остановится… отдохнуть… перекусить… Иначе не поднимусь, — запыхавшись, сказал я сам себе.
Неподалеку лежало давным-давно поваленное дерево. Его ствол был погребен под снегом, но обширное корневище торчало наружу. Я втиснулся между двумя толстыми корнями, и достал сумку, которую предусмотрительно надел под пончо. Бутерброды все-таки остыли, но были мягкими. Бережно достав двойной презерватив с вином, я с предельной осторожностью развязал его и сделал хороший глоток. Конечно, хорошо бы развести костёр, но мне было не холодно, поэтому я решил не тратить попусту драгоценное время. Для того чтобы вернуться домой засветло, мне следовало подняться на вершину максимум в течение ближайших полутора часов. Эта мысль заставила меня побыстрее покончить с обедом.
После отдыха и обеда идти было веселей. Вино приятно затуманило голову и грело изнутри. Казалось, ноги сами несли в гору. Пройдя метров пятьсот, я резко остановился и замер.
— Ух, олень! — с удивлением прошептал я. — Какой красавец. О, да здесь целое стадо!
Первый олень, которого я заметил, был вожаком. Он шёл впереди, указывая своей семье путь. Олень-вожак был самый крупный из шести прочих. Стадо было от меня в двадцати метрах, но даже с этого расстояния можно определить рост вожака. Спина старого оленя доходила бы мне до самого подбородка. Животные забавно вытягивали вперёд шеи, словно пытались постоянно дотянуться до чего-то вкусного. Когда они идут вот так, не спеша, а не мчатся как угорелые, их головы равномерно покачиваются в разные стороны, а большие грустные глаза смотрят настороженно.
— Бог мой, сколько мяса ходит-бродит! — воскликнул я. — Эх, жаль, ружья нет, а то поел бы сейчас свежей оленины.
С моим ножом делать здесь нечего. Разве что пращу смастерить да попробовать в лоб засветить старому оленю! Вожак словно поняв меня, покачал головой и поспешил прочь, увлекая все стадо. Олени уходили осторожно, стараясь копытами не пробивать наст. Через несколько минут стадо скрылось, и больше его я не видел.
Вершина возникла на моем пути неожиданно. Сначала между деревьями показалась обнаженная скала, похожая на выпирающую сломанную кость, а затем голубой лоскуток неба над нею. От нетерпения я прибавил ходу и вскоре оказался почти на самом верху, заросшем редкими деревьями, в основном березами и орешником. Оставалось сделать последний рывок и забраться на саму скалу.
Вблизи она оказалась огромной. Несмотря на отвесные стены, во многих местах скала была разрушена и покрыта трещинами. Глубокий разлом делил весь скальный массив на две почти равные части.
Поправив одежду, я стал карабкаться вверх. На мое счастье трещины и многочисленные уступы сделали подъём сносным и почти безопасным. Впрочем, обёрнутых в обмотки ног я почти не чувствовал, отчего боялся, что оступлюсь и сорвусь вниз.
На довольно просторной скалистой площадке я прилёг передохнуть. Лежал и смотрел в голубое небо, которое проглядывало из сплошного потока серых туч. Оно было так близко, что, казалось, протяни руку и коснешься... Никогда в своей жизни я не видел небо столь близко, если не считать катастрофического путешествия на самолете. Это было настоящее небо, не прокопченное выхлопными газами города, не подсвеченное миллионами фонарей и прожекторов. Я смотрел на него и тонул в нем, как иногда тонут в глазах любимой женщины.
Восстановив силы, я поднялся на ноги и осмотрелся. Внизу раскинулось бескрайнее море тайги. Горные отроги, заросшие деревьями, казались застывшими огромными волнами. Только самые высокие гранитные скалы, словно островки, возвышались над тайгой. Где-то там внизу бежала под ледяным панцирем река и, может быть, кружила в поисках добычи стая волков, а также бродили медведи, лоси, олени...
«Ну, медведи, скорее всего, спят, — подумал я, — не хватало нарваться на злобного шатуна… Будь повнимательней, дружище, от черта косолапого тебе не смыться!»
Ничто не радовало глаз, ни дороги, ни дымка над людским жилищем, ни единой человеческой души. Куда ни кинь взгляд, всюду тайга. Зимой, обильно засыпанная снегом, она серая и безрадостная, а вот летом, наверное, притягательная, радующая глаз. Но только с высоты, издалека. Тайга всегда опасна. В ней и летом полно ловушек. Скольких она сгубила в своих болотах? Скольких утопила в быстрых холодных реках? А скольких сожрали, населяющие ее, хищники?
Я вдруг почувствовал на себе её голодный взгляд.
— Я вижу, какая ты на самом деле! — закричал я. — Я знаю, как ты страшна и коварна. Ты во стократ сильнее и умнее всех хищников, что обитают в твоих лесах, но тебе, слышишь, — бешено, надрывая горло, орал я, — тебе меня не одолеть и не запугать! А знаешь, почему? Потому что я человек, царь природы, а ты только куча дров и потенциальное сырье для туалетной бумаги! Ты думаешь, что я не вырвусь из лап твоих. Ошибаешься, очень скоро вырвусь, слышишь? Очень скоро я буду дома. А то раскинулась тут передо мной, показываешь, какая ты могучая… Хрен тебе!.. На, выкуси!..
Я ещё долго продолжать бы рвать глотку, если бы не заметил блестящую серую точку, движущуюся по небу.
«Вертолёт. Это же вертолёт!»