Евгений Останькович
Розовые, желтые, голубые шары! Когда мама читала вслух повесть Олёши "Три толстяка" Виктор с замиранием сердца слушал про то , как продавец шаров вдруг полетел над городом. Город будто был приколот булавкой. Он вращался под нога ми, уплывая в сторону. Солнце стягивало вниз к земле радужную тень от красивых шаров и там всё становилось то голубым, то розовым, то желтым. Виктор хотел полететь вот также, как и сказочный продавец шаров! Стоит только заиметь побольше этих сказочных пузырей и подождать сильного ветра.
Однажды мечта осуществилась. Отец взял его на демонстрацию и купил столько шаров, сколько он захотел - десять! А сколько было тогда Виктору? Он не помнит. Когда он спрашивал маму, та загадочно улыбалась и говорила, что он все выдумал. Потому что Виктор тогда был таким маленьким, что не мог запомнить отца, шары и демонстрацию. Виктор каждый раз обижался. Нет! Он всё хорошо помнит. И то, что шары были не у продавца, а у продавщицы. И то, что они не рвались из её рук огромной виноградной кистью в небо, а лежали в картонном ящике сморщенными, пыльными тряпочками. Отец их потом надул и они стали красивыми, как шары из "Трёх толстяков", но они не рвались в небо, а лениво тянулись вниз, как Виктор не подбрасывал их, как не тянул за верёвочки. Он сказал об этом отцу. Тот громко рассмеялся и пояснил, что для шаров нужен специальный воздух или как ещё говорят - газ. А вот в маленьком городе, где они живут, такого газа нет.
Виктор тогда совсем не расстроился. Нет, он расстроился, но не очень сильно. В тот день и так много было чудесного.
Самое главное, конечно, папа и первомайская демонстрация. Папа оказался самый высокий среди всех. Он посадил на плечи Виктора и тот тоже стал выше всех. Пели песни, маршировали под красивую музыку. От отца восхитительно пахло табаком. Так пахнут только настоящие сильные и взрослые мужчины. И почему только мама сердится, когда от отца пахнет табаком!
Это был, наверное, самый счастливый день в жизни Виктора! Потому, что только он оставил в памяти Виктора живого отца. Другие дни не оставили. Отец погиб. Мама так и не сказала как и где он погиб. Знает только Виктор, "Что случилось это в командировке и очень далеко.
Когда бы это не случилось, всё равно рано или поздно утрата вытянет из человека всё, что по её понятиям с него причитается.
Мать встретила и осознала главную боль сразу, как можно понять и пережить случившееся, оказавшись вдруг беззащитным и беспомощным перед нетерпеливым зрачком пистолета. У Виктора всё получилось наоборот. Пока годы и заботы все больше заслоняли у матери чувство потери, Виктор подрастал. И чем он становился взрослее, тем он чаще повторял для самого себя открытие - как очень нужен ему товарищ и друг - Отец! Сначала это было просто открытие: нужен, мол и всё!
Потом вместе с этим самым "нужен" всё чаще появлялась тоска - сначала импульсами, от случая к случаю, а потом также постоянно, как и сама мысль о потерянном, которое не вернешь, не заменишь, словно паспорт или колпачок от авторучки.
Отец стал приходить к нему во сне. Каждый раз, вспоминая очередной такой сон, Виктор с досадой думал о незримости отцовского лица. В памяти ничего не оставалось кроме огромной фигуры, и запаха табак. Фотографий отца в доме было много. Но то, что когда-то бесстрастно зафиксировал глаз камеры, не хотело оживать, становится одушевленным даже во сне.Однажды, во сне , он вдруг понял, что спит, что отец ему только снится и что надо наконец - таки рассмотреть его лицо! Он пытался во сне сделать это, но опять ничего не получилось.
Вот только голос! Голос отца Виктор помнил.
Аванти популе, алярис косса
Бандъера росса, бандъера росса!
Слов , конечно, Виктор тогда не понимал, но мотив нравился. Отец пел со своими друзьями. Они маршировали под такты этой песни и шары на веревочках тоже раскачивались в ритм "Бандъеры росса". Они были очень сказочные, эти шары - яркие, с золотистыми пузырьками от солнца на тугих розовых, синих, желтых боках. Один шар казался потемнее. Отец наполнил его папиросным дымом. Он всё таки пытался сделать один шар летающим. Но шар от этого стал даже тяжелее.
Анастасьёнэ ля триумвират
Анастасьёнэ ля триумвират!
Виктор чуть не вскрикнул от удивления. Песня звучала наяву. Она слышалась из под подушки откуда тянулся проводок радионаушника. Надо же такое! Подумал о песне, а она тут как тут! Виктор закрыл глаза. Вот сейчас подошел бы к нему отец и присел бы рядом, провёл бы ладонью по волосам. Осторожно так! Осторожно, осторожно!.. И почему он в последнее время опять стал всё чаще вспоминать об отце? Почему?..
...Заключите меня в скорлупу ореха, И я буду чувствовать себя
повелителем бесконечности!
Если бы только не дурные сны Виктор вздрогнул.
- Простите, Георгиевич! Я задумался и не заметил, как Вы подошли!
Владимир Георгиевич присел рядом на кровать. Лицо у него, как у мумии - высохшая, желтая кожа. Только вот глаза! Одни только глаза - умные, необыкновенно добрые. А не он ли причина всех этих снов, воспоминаний? Что-то!.. Вот что-то!.. Словом, существует какая то связь, этого человека с самым осторожным и родным, что прячется внутри Виктора, прячется даже от самого Виктора!
Виктору показалось, что вот сейчас Георгиевич протянет к нему руку и проведёт ею по волосам, прикоснётся осторожно... Нет! Это ему просто показалось!
- Георгиевич! Что Бы мне сейчас прочитали?
- Очень известные слова из очень известного произведения!
А вот ёще другой перевод: я мог бы замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царём бесконечного пространства, если бы мне не снились дурные сны.
- Мне не дурные снятся, а страшные. Но как Вы угадали насчёт снов!?
- По логике происходящего! Они доданы быть. Хандрить тебе нельзя, вот что! Хочешь я тебя научу, а еще точнее сеанс гипноза проведу. Смотри на меня.
Георгиевич делает несколько странных движении руками.
- А теперь повторяй за мной! Повторяй. У меня ничего не болит! У меня ничего не болит!
- Георгиевич! - перебивает его Виктор, - А почему во всех Ваших рассказах только положительные люди? А почему нет подлецов? Я вот куда не попадал - обязательно какой-нибудь чиновник, трус, приспособленец!
Владимир Георгиевич усмехнулся.
- А куда это ты за свою долгую жизнь так сумел попасть?
- Я работал. Вот ещё больница!
- А тут кого выявил? Неужто Николаи Николаевич!
- Был такой! Пегий!..
И треснула опять скорлупа, в которой спрятано всё наболевшее. И виной этому - Георгиевич! Вот ведь кто поймёт до конца Виктора, даст на всё ясные ответы! Все, что сдерживал, прятал, как немой стон, вдруг хлынуло наружу. Пегий, директор института, Васька-комсорг...
- Раньше я думал, что такие нынче всегда самые главные! Потом Степанова встретил, Николая Николаевича, и ещё встретил! (Он побоялся назвать Георгиевича. Как говорится, от греха подальше.)
Но откуда берутся такие на втором полувеке Советской власти! Понимаешь, Георгиевич! Я не глухой, не слепой»
Вот сегодня слышал по радио - студенты на целину махнули. Завод на полгода раньше срока пустили. Молодёжная была стройка. Всё это здорово! Хочется себя всего делу отдать, до последней кровинки! Не только сейчас. И раньше у меня так было. Но вот требует сердце, что бы вее, кто по штату руководить тобой должен, кому такое доверили, чтобы тоже себя полностью делу отдавали, только для людей жили! В мелочах любых чтобы видно было - как люди эти для тебя себя не жалеют! Чтобы не только по Феликсу Дзержинскому, да по Сергею Кирову мы воспитывались. А вот , чтобы такие примеры рядом всегда были. Чтобы их пощупать руками, как твои дыни из Душамб. Живые герои - вожаки рядом каждую минуту! Понял?
Собрали нас однажды собкоров областной молодёжной газеты, в редакции. Дело, мил, такое: надо проверить торговые точки. Прячут дефицит, потом спекулируют. Ударим рейдом! Ударили! Какая там спекуляция! Нет её. Там другая напасть Жалуются жильцы, которые над магазином живут - выносят , мол, дефицит с черного хода Мы давай ловить. Поймали. Трех тузов. Таких, к которым по сути дела надо было наши все материалы рейда передавать для контроля. Оказывается, у них к этому магазину негласное закрепление. Рабочему, значит, фигу, а этим!..
Написали мы статью! Здорово написали! Не пошла! А пошла круговерть вокруг газеты. Редактор слёг. Черт с ним, с этим дефицитом. Мне бы хоть век его не видеть. Дело то в другом! Больше из нас никто в газету не пошел. А зачем! Про то, как Манечка поставила кляксу в тетрадь Ваничке писать!? Вот вам и украли веру! Откуда такое, Георгиевич?!
Помнишь, у Маяковского о настоящих революционерах:
Мы живём, зажатые великой железной клятвой!
А где же, Георгиевич, у таких эта клятва? Чтобы, например, как Цирюпа, быть министром продовольствия и умереть от истощения!
Владимир Георгиевич ушел к свежей кровати, прилёг. Слабость. Нельзя ему так долго сидеть! Ясно слышно его частое прирывистое дыхание. Виктор подождал пока дыхание станет тише и спокойнее. Теперь можно повторить вопрос.
- Так все таки, как они, появляются, Георгиевич!
Сосед приподнялся на локтях, скрипнула кровать, замолчал неистовый радионаушник. Опять прилег. Глаза в потолок. Задумался.
- Собственно, они не появляются . Они всегда были. на
Виктор перебил:
Были, конечно. Но раньше всё больше говорили, что это пережитки капитализма . Пятьдесят лет прошло. Третье новое поколение. Уже неудобно так говорить. теперь о влиянии запада твердят. Но откуда такое сильное влияние?
Тем более не на молодеж... А вот на таких зрелых, перезрелых.Тот самый Пегий ихнее радио не слушает, в кино, признавался, ходит редко, журналы зарубежные не почитывает. Круг друзей у него - кот наплакал! Да и друзья у него, как он признался, все в исполкомах работают. Идеальная жизнь. А всё равно, он - сплошное влияние капитализма!
Георгиевич громко засмеялся.
— Приписывать - это старая мода. От несерьёзного подхода, Иногда - от слабости. От нежелания поглубже рыть. Проще всего, что не так, - это, мол, они виноваты!
3апад, конечно, работает. Но все им приписывать нельзя! Любое зерно, бошенное в почву, должно ещё прорасти. Так вот за счет чего оно прорастает? И тут, ты знаешь, настоящий парадокс! За счет наших же завоеваний. Вот к примеру - партия. Сколько она сделала. За то ей большое человеческое уважение и доверие! Слышишь! Доверие.
Вот, к примеру, возмужал ты и доверили тебе пост. Работа не из лёгких - на износ! Партийная работа без трудностей, без самопожертвования существовать не может. И это вокруг тебя понимают. Потому и прощают тебе мелкие ошибки, верят по большому счету. Потому, как ты партию представляешь. Ее
профессиональный аппарат. Потому каждое твое слово - закон! Ответственная эта штука - доверие. А тут дела идут в гору. размах твои пошире! держись, Виктор! Успех, он всегда приятно щекочет! Нет-нет да и погладит тебя изнутри мыслишка - ой как ты необходим, ой как ты...незаменим! и под эту щекотку вдруг как полезешь в дебри! Ты и плотник, и художник, и искусствовед, и агроном, и писатель, и строитель!
Виктор громко засмеялся.
- Георгиевич! А помните, как мы с Вами знакомились. Вы тогда представились и как поэт, и как строитель, и как секретарь! Точь-в-точь, как рассказываете.
ОДНО ДеЛО увлекаться поэзией. Это никому не заказано. Возразил Владимир Георгиевич. Я говорю о подмене. Начинаешь не руководить, а подменять, даже писательскую организацию или союз художников! коль дожил до такого - значит пришел к первому этапу своего перерождения. Ты слушай, слушай! Это тебе потом пригодится!
- Нет! Я просто полез выключить наушник! Орёт, проклятый! Я слушаю, слушаю!
- Второй этап - это уже полное духовное обнищание человека. Начинается оно так! Устаешь чертовский: гастриты, неврозы, гипертония и прочая гадость как пиявки! Но ты знал куда шел работать? Знал! Вот и работай по прежнему. Как ты назвал - по железной клятве.
Но не всегда так у человека в мыслях остаётся! Вдруг приходит желание пожалеть себя. Ты, мол, такой нужный, такой незаменимый! Подхалимов пока тоже хватает. Чуть догадаются об этом желании - только держись! Допустил слабинку - сдался, значит, перед этой мелочью. Ты даже не знал, не просил, а какой то дефицит, пока ты работал, на цыпочках в квартире твоей устроился. Ты словом не обмолвился, а предлагают: Вам условия нужны! Было пять комнат - стало десять! А потом уже и не на Цыпочках дело пошло Дача появилась с особым сервисом. Дети твои, как заслуженные революционеры, в спецбольницу ездят. Заслужили!! Глядя на тебя и подхалимы твои стали посмелее, а пройдохи за твоей спиной, за твой моральный счёт, свой бизнес развернули! А прекратиь это ты уже не можешь! Права такого у тебя уже нет!
Но это опять не самое главное. Главное в том, что ты уже вплотную подобрался к третьему этапу своего перерождения, к филистерству!
Бывает так - а в нашей работе без этого не бывает - что надо поступить вопреки привычному, не смолчать, не побояться, не уступить в чём то большом, не посмотреть ни на что. Надо! Раз, два...ну! И тут под ноги,как визгливый щенок, истина: - "А ведь можно и место своё потерять! А потерять - значит проститься со всеми льготами да удобствами, к которым ты так привык."
Раньше, если что с работой - поболит самолюбие и пройдёт! Главное, ведь, дело, долг! А вот теперь - эта мысль. Если сдался ей - тут тебе и конец! Привыкаешь к ней, как к жене нелюбимой! Слюбится - стерпится! и теперь уже работаешь не ради своей убежденности, не ради долга, а во имя места, во имя ложного самоутверждения!
И никакой партийный контроль всё это не зарегистрирует. Только сам себе ты судья и контролёр. Сумеешь ли подняться над самим собой? Сумеешь ли справиться с тысячью причин, которые выдумает, приподнесёт тебе на удобном блюдечке вторая, новая твоя совесть Не справишься - значит вошла в тебя твоя новая суть! Со стороны её трудно доказать, её скорее только можно почувствовать. Это как литературное произведение. Один поэт по заказу написал. Другой, как говорят,- кровью сердца. И пусть даже не так красиво написал. Всё равно читатели пробегут глазами стихи первого и забудут, а над стихами второго задумаются. Сила у вторых стихов особая. Она изнутри, из подтекста тебя за горло берёт. Так вот и на нашей работе!
Пришел на собрание и выступил. Всё правильно сказал. А люди равнодушны. Потому, что фальш не скроешь. Потому, что не сердцем говорил, а голой правильностью, так сказать. Книгу написали. Смелую. с такими проблемами! Звонишь в издательство: посмотрите внимательней. Мы не рекомендуем. Потому, что боишься - как бы чего не вышло! За человека вступиться?! А ну его, сплошное беспокойство. Да и круг друзей твоих теперь - секта! и это тоже почувствуют!
Теперь ты уже страшен для Советской власти. Пусть ты построил новый город, посадил десять парков, сделал подпись под рапортом о досрочном завершении каких-то там работ. Но ты в своей жизни фальшивил и потому задушил своей фальшью, даже может и не подозревая, в людях веру Не только через себя к организации, которую представляешь, которой руководишь. А ведь человек любых рапортов дороже!
Кстати, Виктор, как услышишь славославие, поток фраз о
о коммунизме, о партии, о Советской власти - насторожись! Такие любят фразу. Нет в них убежденности, осталась только фраза и лозунг. За лозунги они цепляются, чтобы никто не заметил их убогость, их предательство. Лозунг для них спасение.
Виктор не выдержал:
- Георгиевич! А это у Ленина есть! Красивые бессодержательные фразы... обычно прикрывают оппортунизм.
- Вот ты куда уже! Только не спеши, не торопись в выводах. Так можно и ошибиться. Во имя веры в хорошее - не спеши! А вот насчет второго полувека Советов, то и второй полувек не исключает издержек. Строим общество - будто совершенствуем новую сложную машину. Ликвидировали прорех, а в новом узле - свои недостатки. Снова берёмся! Опять что то доводим, то есть доводим машину до совершенства. Но это же не просто машина. Это целое общество, фармация! потому мне с другими доводить десятки лет пришлось, да и тебе с товарищами еще много работы будет. А доводить в этом деле!.. Словом без мужества нельзя! Потому и говорят, что главная цена человека определяется его повседневным мужеством!.. Мужеством!!