Глава IV.
И вот святая семья в том Назарете, где жила Дева Мария после обручения с Иосифом, где приняла она чудную весть о рождении Христа, снова в местах привычных, знакомых.
Но как изменилась во всем ее жизнь!
Тот Бог, к Которому так стремилась ее душа, теперь с ней, и этот Бог — ее сын.
Как полна была ее жизнь! Сколько отрады доставляло матери следить за возрастанием премудрости и добродетели сына!
Вспомним о том, как пылко мечтала смиренная дева Назарета о Матери Божией, как образовалось в ней желание под влиянием этой мечты стать последней из служанок Богоматери и это служение принять, как величайшее счастье жизни... И вот тут эта мать — она, а предвозвещенный пророками Мессия — это Он, ее Сын, ее Иисус, растущий у нее на глазах.
Трудно представить себе мысли и чувства в ту пору той, которая была человеком, и в тоже время знала о себе, что она — мать воплотившегося Бога... Действительность, превосходящая всякую мечту, небо, спустившееся на землю, земля, вознесенная к небу...
Он рос, и она с умилением и радостью следила за Его развитием. Но сколько скорби было в этой радости!
И в те дни, когда она держала его у своей груди или созерцала Его безмятежно раскинувшимся на ее коленях, сладко вздыхающим в тихом сне, с ненаглядным лицом прекрасного ребенка, на котором, однако, лежала неизъяснимая печать Божественности; и когда Он играл с Иоанном, сыном Захария и Елизаветы, который был старше Его на полгода, — все та же мысль страшила Пречистую, той же грозой отдавалось в ушах вещее слово старца Симеона: "Тебе оружие пройдет душу!" — и сердце сжималось.
Когда он вышел из поры первого младенчества, опасения все также не покидали всегда взволнованного, всегда чуявшего беду сердца Матери.
Вот они опять вдвоем с Иоанном, сыном Елизаветы, сидят около дома и с несвойственным детям спокойствием ведут между собой какую-то беседу, а сердце матери бьется с тревогой... О, если бы можно было остановить время, если бы можно было, чтобы эти родственники-мальчики никогда не уходили с ее глаз. Если бы Мир, если бы жизнь со всеми ее загадками, со всеми тайнами непонятными никогда не призвала их к себе, не встала между ними, этими несказанно милыми и дорогими детьми, и всегда готовыми к самоотверженной защите их матерями... О, если бы время могло остановиться, если бы после всех чудес свершилось еще новое и большое чудо: если бы Божественный Младенец мог навсегда остаться Младенцем, не выходить из Назарета и всегда находиться под зорким взором матери!
В Евангелии нет никаких указаний на детство Христово. Лишь напрягая свое воображение, мы можем представить себе приблизительные картины этого детства. Евангелие говорит, что Христос был в повиновении у Иосифа и Девы Марии. Так как Иосиф тяжелым трудом добывал для маленького Иисуса и Его матери насущный хлеб, то, конечно, Христос, как только стал подрастать, уже должен был помогать мнимому своему отцу в его трудах.
До сих пор ни в духовной литературе, ни, тем более, в искусстве не разрабатывали эту тему — о "трудовых годах" Иисуса-мальчика. Но в 1908 году на выставке парижского салона (одна из самых международных выставок картин) появилось полотно, обратившее на себя внимание всех верующих, старающихся проникнуть в тайну детских лет Христа. На нем изображена внутренность очень бедного помещения. Столярный верстак, прекрасная Дева, бедно одетая, вертит колесо. Дева вся в белом, с белым длинным покрывалом на голове, спадающим простыми складками к поясу. У маленького каменного колеса, которое вертится силою другого большого, в сосредоточенной позе сидит старый плотник, обняв руками маленького мальчика. Луч света, падая снаружи из небольшого оконца, образует своего рода сияние вокруг головы ребенка. В своих ручках Он держит кусочек дерева, из которого летит мелкий дождь опилок от соприкосновения с быстро вращающимся колесом верстака... Кто не узнает в этой картине старца Иосифа, обучающего отрока Христа столярному делу? Чье верующее сердце не наполнится сладкой грустью при воскрешении этих невидимо блеснувших заветных, священных дней?
Такая работа, беседы с матерью и уединенные размышления, минуты общения Бога с Отца с богом Сыном — великая, уму не доступная тайна — и должны были составлять главное содержание жизни отрока Иисуса.
Дни Богоматери проходили, как всегда, в трудах. Имея прекрасное основательное образование в том объеме, что был доступен евреям, она, как говорит предание, учила грамоте детей и уж, конечно, она же учила грамоте и Иисуса. Это было странное обучение — неизвестно, кто больше учился: мать ли или Сын, от всякого слова Которого лучи внутреннего знания, постижения причины причин должны были озарять внутренний мир пресвятой учительницы...
Рукоделие по-прежнему составляло и в эту пору любимое занятие Пресвятой Девы, и она лично изготовляла одежду для себя и Божественного Сына.
Таковы внешние рамки, в которых протекла жизнь святого семейства, и как мало видно в этих рамках! Навсегда останутся скрытыми главные непостижимые тайны...
О чем думал Божественный Отрок? Каково было в Нем соотношение всезнания Божества и ограниченного знания ребенка, пытливо приглядывающего к Божьему миру? О чем Он мечтал и как именно Он, отрок Назарета, не переставший быть Богом и не нарушивший Своим воплощением таинственного единства Святой Троицы, — пребывал в общении с двумя другими Лицами Божества?
Хотя и отмеченный сиянием Неба, отрок Иисус жил так обособленно, что о нем не знали даже в ближайших местах. Например, Нафанаил, живший в соседнем городе, Кане Галилейской, всего лишь в часе езды от Назарета, впервые услыхал об Иисусе лишь от Филиппа, когда Иисусу было уже тридцать лет.
Так бывает, что великое сокровище остается незамеченным людьми, которые и имея очи, чтобы видеть, — не видят. Так бывает, что в недрах семейств тайно зреет какая-нибудь чудная девушка, какой-нибудь юноша благородной души, дивного сердца, великих способностей, — и не знает никто о них ничего, кроме их домашних, с тревогой, изумлением и любовью следящих за развитием этих избранных душ.