Начало
Ранее
***
Разговаривавший по телефону, Смирнов не заметил, как его возлюбленная выпорхнула из офиса, села в старый джип и вскоре скрылась в неизвестном направлении с высоким темноволосым молодым человеком. Устав от ожидания, он позвонил ей, но не дождался ответа. Через полчаса, оборвав мобильный напрасными звонками, решился позвонить в офис, зная, что она будет недовольна этим.
– А Викторию Александровну можно к телефону?
– Она ушла.
– Когда? – вырвалось у него.
Он любовался ей, когда она стояла у окна прекрасная, загадочная и печальная, не замечая его машины, поэтому был удивлен и крайне раздосадован, что не заметил, как она вышла и прошла мимо него.
– Около часа назад.
Смирнов позвонил на домашний – никто не ответил. Позвонил сестре – та ответила, что Вика собиралась домой. Позвонил родителям, представляя волну негодования, – тоже нет. В голове сами собой стали вырисовываться мрачные картинки. Продолжая обрывать мобильный Виктории, поехал к ней.
Дома никого не было. Беспокойно бродя в одиночестве по квартире и не зная за что схватиться, заметил угол какой-то тетради под кроватью. Вытащил, сел на пол, облокотился на стену и открыл. Прочитав первые строки, резко закрыл. Встал. Зашвырнул тетрадь под кровать. Пошел на кухню. Поставил чайник. Снова, в который раз позвонил на мобильный, послушал гудки… и вернулся в спальню. Любопытство, а также беспокойство, победили: он открыл дневник своей будущей жены…
Обычно женский дневник – это любовная хандра, что тайно пишется для объекта хандры, который случайно её и прочтёт. Так делают умные женщины. Также дневник может представлять собой эмоционально изложенную вереницу впечатлений. Как правило, такие дневники пишут импульсивные люди. Реже дневники представляют собой четкую фиксацию событий, записываемых в течение или по истечении дня. Это скучное чтиво для уравновешенных, которые, если и тратят время на эти записи, то видят в них определенный смысл. Несомненным остается одно: личные записи представляют в чужих руках стопроцентный компромат для их владельца.
Виктория Шедон была неумная, импульсивная и очень уравновешенная особа, отчего через полчаса Смирнов покинул квартиру любовницы с твердым намерением более никогда не видеться с ней, оставив на столе прощальное письмо. Однако через пятнадцать минут вернулся, страшась застать хозяйку дома, и забрал письмо. Впрочем, положения это обстоятельство не спасло, а только лишь усугубило: воображение само дорисовывало картину чужой измены.
Александру и прежде мало нравилось, что Вика работала в мужском коллективе, окруженная сплошь и рядом молодыми мужчинами, однако она всегда столь по-детски откровенно рассказывала ему всё без утайки, что усомниться в чём-то было невозможно. Плюс он знал о её зароке: никаких служебных романов, а обещаний, особенно данных себе, она на ветер не бросала. В этом Смирнов убедился, когда они вместе работали в городской администрации: он – водителем, она – секретарём. Он думал, что знал каждую её мысль, каждое желание, каждое настроение, а на деле всё оказалось иллюзией – умелой и изощрённой – созданной специально для него. И теперь это знание, словно удар под дых, заставляло Александра сходить с ума от физической боли, чувствуя, как ревность горячей смолой растекается из грудной клетки, лишая не только воли, но и здравомыслия: любовницу следовало оставить немедленно, но прежде хотелось посмотреть в её честные, доверчивые, открытые глаза, чтобы плюнуть… и уйти. Однако мысль о расставании была ещё более нестерпима, чем адские муки ревности, рисующей её в объятьях другого.
В каком-то бреду Смирнов снова открыл дневник изменницы, надеясь в его строчках отыскать противоядие для себя и оружие против другого, однако все строки были бесконечно скучны и искомого не давали: «Январь, первое. Утро: дом, сын, счастье. День: сестра, сын, дом, счастье. Вечер: Олька, гости, болтовня, счастье. Сидели одни, благоверный – у мамы. И как только она ещё не умерла с ним от скуки и тоски? Бедная моя Олька… Январь, второе. Утро: дом, сын, счастье. День: парк, сын, счастье. Вечер: дом, семья, счастье. О, как же я люблю эти тихие вечера… Январь, третье. Утро: дом, сын, счастье. День: свидание с Сашкой. И не сидится же ему дома. Вечер: парк, сын, счастье». Александр прошёлся по январю, дошёл до февраля: «Февраль, четырнадцатое. Утро-день: работа, Бондарь, Вебер, Суриков. Болтали с Пашкой: он всё помнит – это минус, его молчанье – это плюс. Вебер: зверствовала с особым усердием и ладно бы по работе, а то ведь личное. И чего ей так дался Бондарь? Суриков: сидели в его кабинет за закрытыми дверями, долго, неприлично долго. Ломала комедию, устраивала фарс – не помогает: всё та же мелкая, мелочная, самолюбивая, злопамятная и трусливая душонка. Моё спасение в его трусости. Впрочем, ему есть за что меня ненавидеть. Вечер: Сашка, Шавин. Сашка встретил после работы, подарил цветы, прекрасно забыв, что не люблю этот праздник, и отвёз в офис к Шавиным, так как младшему срочно понадобились дубликаты отгрузочных документов за весь месяц: «Отпустите водителя…» – «Это не водитель…» – «А кто?» – «А что?» – «Интересно». – «Муж!» Бесилась, заламывала руки, но всё в пустоту – малодушие. Ночь: парк, сын, счастье. День вновь себя оправдал».
«Муж! Она назвала меня мужем», – обрадованно подорвался Смирнов. Он хорошо помнил, как отвозил её тогда, почти в ночь, к этому щенку, и как Вика ворчала, исполняя прихоть юнца, и как всю дорогу после молчала: «Что с тобой?» – «Злюсь…» – «На кого?» – «Точно не на тебя. На себя за малодушие…» – «Не расстраивайся. Он богатый сынок большого отца, а такие нас просто за людей не считают. Мы для них мусор. Поэтому плюнь и забудь». «Февраль: она ненавидит Шавина», – и Александр кинулся читать дальше, надеясь, что обманулся в своих подозрениях.
«Март, восьмое. Утро-день: работа, Шавин, Бондарь, парни, оптовики, клиенты – цветы, цветы, подарки, поздравления. Фарс. Букет через посыльного от Шедона, снова: издевается? Вечер-ночь: ужас! ужас! ужас! катастрофа! О, господи, что я натворила!!! Что я натворила? Он всё-таки ушёл! Я разрушила чужую семью… Бедный, бедный, Сашка, мой милый Сашка… М-да, плохо ему… Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу 8 Марта!» И в этих строчках Смирнов нашёл лишь заботу и беспокойство о себе, поэтому раненый тайной надеждой заторопился читать дальше, опасаясь скорого прихода Виктории. Апрель ему ничего не подарил: она не любила свой день рождения, но домой он вёз её с полной охапкой пестрых роз, в которых потерялась его – единственная. От безденежья.
– А эти от кого?
– Какие?
– Красные.
– Я забыла. Подожди, розовые – от Пашки, белые – от Дениса, эти – от парней, эти – от Лёши, значит, эти – от Шавина.
– А эти?
– Слушай, я запуталась.
Смирнов хорошо помнил, с какой мнительной злостью заставлял вспоминать всех дарителей, что общеголяли его букетами и подарками, заставляя чувствовать собственное унижение и несостоятельность. Помнил: с какой дотошностью заставлял рассказывать кто и о чём с ней говорил в тот день, как поздравлял, что желал. Помнил, как убеждал себя и её, что всем им от неё что-то нужно, а любить кроме него никто не будет. Помнил, как она весело смеялась и беспечно отмахивалась, переполняемая задорной игривостью и фатовством. Помнил, как предупреждал, что подобное поведение до добра не доводит и что так ведут себя только продажные девки.
И вот он читает: «Апрель, тринадцатое. Цветы, цветы, цветы. Устала. Все словно с ума сошли. Апрель, четырнадцатое. Сашка прав. Апрель, пятнадцатое. Утро-день: работа, работа, работа. Вечер: сестра, Сашка, монастырь. Ночь: парк, сын, радость бытия», – и отравленное ревностью счастье к нему взывает. «Май, двадцатое. Утро-день: работа, Вебер, суета. Вечер: Смирнов. Ночь: парк, сын, счастье. Май, двадцать первое. Младший довёз и уехал. Всё сгущается: сижу, курю, пишу, заламываю руки, жду. Слушаю время и заклинаю телефон: «Позвони мне, позвони!» Это просто пытка!»
Записи обрывались, однако Смирнов больше не сомневался: Шавин позвонил…
Он тяжело встал и покинул квартиру любовницы, намереваясь больше никогда с ней не видеться, правда, забыв оставить прощальное письмо, всё-таки очень хотелось посмотреть в её честные, доверчивые, открытые глаза, чтобы плюнуть… и уйти.
Продолжение