Эту историю я услышала на одном юбилее. Пока гости пели и плясали, уставшая от приготовления праздничного стола хозяйка присела в кресло, стоявшее между шкафом и кроватью, и будто задремала, уносясь мыслями в одной ей ведомые дали. А тут я. Интересуюсь:
- Почему не пляшете?
- Да вон Петрович за меня отпляшет. На двенадцать лет меня старше, а посмотри, что выделывает. Спросила его вчера: «Петрович, мы с тобой жизнь прожили, а я так и не знаю, любишь ты меня или нет…» А он только засмеялся: «Глупая, опять ты про какую-то любовь, не знаю я, что это такое, и никогда не знал… Я жалею тебя. Что мало?»
И прозвучал рассказ о судьбе, который я и хочу поведать читателям, изменив имена и некоторые события.
…У Марии была любовь, давняя, страстная, от воспоминания о которой, мне кажется, и сейчас у неё на сердце светлеет. Она, эта её любовь, была безоглядная и самозабвенная, когда хотелось всю себя, до последней капельки отдать любимому. Весна и лето после окончания школы промчались для неё, как один миг.
И вот осень, облетели, сгорели кострами листья, так в эту осень сгорела и её безумная любовь - получил её милый повестку в армию.
Всю жизнь вспоминает Мария тот вечер, видит ясно, как сидит он на лавочке около их дома, играет на гармошке и поёт: «Вы служите, мы вас подождём…».
Мария понимала, что это он ей поет, ей намекает на долгое ожидание. А она к нему уже была готова, даже мысли не допуская, что кто-то другой может стать ей ближе и дороже её любимого.
И вот всё пошло-покатилось - печальный момент прощания у военкомата, каждодневное ожидание писем, от которых душа расцветала и пела, сладкий плен его слов не позволял Марии даже смотреть ни на кого другого.
В тот год она, утомлённая угаром любви и предчувствием скорой разлуки, провалила экзамены в институт и потому устроилась на местный завод ученицей токаря. Прошла зима, лето, а следующей осенью их с завода послали на работу в подшефный колхоз.
Известное дело, стали по вечерам заходить к ним в дом деревенские парни, начали девчонок кадрить. Вот уж и на неё один из них глаз положил, смотрел блаженно, вздыхал, сделай бы она одно движение навстречу и – хоть завтра свадьбу играй. Но она сторонилась всех, будто была со своей любовью на веки вечные повенчанная. Да к тому же её возлюбленный написал, что за особое прилежание и успехи в боевой и политической подготовке ему вот-вот объявят отпуск.
Прошло две недели, и девчонок отпустили на выходные домой.
Мария вбежала в свою комнату и кинулась к комоду, чтобы побыстрее прочитать пришедшие из армии письма. Схватила первое попавшееся, удивилась, что вскрыто, а, перевернув, обнаружила, что письмо адресовано не ей, а её брату. Не раздумывая, она вытащила листок и прочитала:« Колька, у меня невезуха. Понимаешь, мы ушли в самоволку к девкам, а нас поймали. И теперь никакой отпуск мне не светит. Ты Машке наври чего-нибудь, чтобы сильно не переживала…»
Мария почувствовала, как в груди натянутой нитью задрожало сердце, ей казалось, что ещё немного и эта нить, связывавшая её с любимым, оборвется, а сама она умрёт.
Но Мария не умерла. Она вернулась в колхоз и, к всеобщему удивлению, приняла ухаживания деревенского кавалера, которые в конце зимы закончились весёлой свадьбой. Мария уехала на жительство в деревню, стала работать дояркой на ферме, навсегда похоронив мечты об институте. Свекровь в невестке души не чаяла, ложки переложить не позволяла, повторяя то и дело: «Жизнь-то долгая, Маруся, наработаешься ещё…» Но только вот отношения с мужем никак не клеились и не были они такими же безоблачными. Любовь, которая, как надеялась Мария, придёт со временем, так к ней и не пришла. Чувствуя это, муж всё чаще раздражался, а, выпив, и вовсе зверел.
Колхозы к тому времени начали приходить в упадок, и им пришлось уехать от родителей в другую деревню. Оставшись без поддержки свекрови, Мария всё чаще не могла противостоять мужу, получала тумаки, а то и вовсе ходила на работу с синяками, тщательно замазывая их кремом. Ребенка от мужа родить она не захотела, сделала тайком аборт. Всё шло к окончательному разрыву…
Городскую от природы, её тяготило деревенское малолюдье, бесконечные дела по хозяйству, так называемый отдых, заключавшийся в мелькании телевизора. Иногда, правда, к ним приходил мужичок из соседней деревни, одинокий, разведенный, он работал вместе с ней на ферме и, увидев в очередной раз макияж на её лице, от синяков, нанесенных мужем, горько качал головой.
Придя в их дом, он вёл с мужем какие-то свои мужицкие разговоры, а Мария хлопотала по хозяйству, чувствуя иногда на спине его пристальный взгляд.
Однажды он пришел не в раз, разбушевавшийся пьяный муж поливал Марию грязными словами, грозил убить и, в конце концов, схватив тяжелый табурет, запустил им Марии в голову.
Сегодня она даже вспомнить не может ясно тот момент, когда Петрович, крепко схватив её за руку, буквально выдернул на улицу, плотно приперев поленом входную дверь. Он тащил её через поле, а она упиралась, всё хотела вернуться, опасаясь людского суда. А он тащил и приговаривал: «Дурочка, мне ничего от тебя не надо, я же просто жалею тебя, такая баба, молодая, красивая, а пропадаешь с этим извергом… Вот пересидишь пару суток у меня, пусть он хватится, испугается, искать начнет…Тогда уж и решай…»
Но муж ушёл в запой, так и не хватившись её, ни в первый, ни в пятый день. И она осталась в доме у Петровича, сначала просто хозяйкой, а потом и его женой.
Хозяйственная и домовитая, Мария ни минуты не сидела без дела, весной ворожила над цветниками, зиму вязала, совсем позабыв о деревенском безлюдье. Как-то незаметно Петрович стал для нее целой планетой – и театром, и кино, с ним никогда не было скучно. Одно гнело Марию, отказавшись в своё время родить, она так больше и не забеременела. И хотя Петрович никогда не заводил разговора на эту тему, она понимала, что и ему не хватает в их доме детского смеха.
Ей с Петровичем жилось хорошо, он ей тяжелее полена дров поднимать ничего не позволял, за всё брался сам, и любое дело горело в его руках. Встречая её из магазина, забирал сумки и, когда она пыталась отбиться, говорил: «Жалко же тебя, все руки вытянешь…» Так с этим «жалко» вместо «люблю» и жизнь прожили.
Лишив Марию ребёночка, однажды Господь послал ей сразу двух. Вернулась она как-то в августе из ближнего леса, бегала малины на пирог пособирать, увидела у порога две пары детских кроссовок и два ранца. Засмеялась в лицо вышедшему навстречу Петровичу:
- Гости у нас? Откуда?
- Это парни мои, Мария, ты же знаешь, несладко им с отчимом живётся. Вот они и решили со мной жить. С нами. Ты как?
Мария растерялась, замешкалась с ответом. Петрович эту паузу истолковал по-своему:
- Чего молчишь? Не слышала? Ты только не переживай, будет, как ты скажешь. Скажешь, что одним нам лучше, посажу их в машину и обратно отвезу. Решай…
- Да чего тут решать-то, было бы им со мной хорошо, а я подлажусь, трава и та от ветра к земле клонится, а тут детки, конечно, ищут защиты. А где её искать, как не у отца? Дом-то у нас, вон, какой большой, всем места хватит…
Ничего особо не изменилось в жизни Марии, только дела прибавилось, да жалели они теперь её втроем.
Иногда мальчишки начинали скучать по матери, Мария первая замечала это. Собирала сумку с гостинцами и говорила:
- Петрович, пора вам в гости съездить. Захотите ночевать, позвоните, я ждать зря не буду.
Но они никогда не оставались на ночь, погостив денек, благополучно возвращались домой, хватались за вёдра, таскали воду, топили баню, за обе щеки уплетали пироги, которые Мария успевала испечь к их приезду.
К своему юбилею Мария подошла с солидным багажом – кроме двух сыновей у неё появились две снохи и два внука.
Закончив свой рассказ, она вдруг поднялась и, поглаживая свои седые локоны, шагнула навстречу Петровичу. Гармонист на секунду придержал гармонь и снова рассыпался звонкими переборами. Я видела, что лицо Марии светилось от счастья.
