Боишься — потому что это сильнее тебя, ненавидишь — потому что боишься, любишь — потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное.
Евгений Замятин «Мы»
Лёгкие снежинки тихо падают с неба, словно совсем не замечая звенящего холода зимнего воздуха, кружась купаются в нём, им наслаждаются. Моя голова раскалывается от мыслей. Я едва ли могу пошевелить пальцами и уже почти не чувствую ног, каждый вдох стоит моим лёгких немалых усилий, но всё же я ещё в сознании и, почему-то, всё ещё цепляюсь за жизнь. Так странно, ведь не для того ли я лежу средь этой белой пустыни, чтобы дыхание навсегда покинуло моё тело. В последний раз замёрзнуть мешают воспоминания: слегка задетая бронзой матовая кожа, непонятного цвета глаза, отливающие золотом – воплощение юга с лукавой, как убывающий месяц, улыбкой, она стоит передо мной такая юная и живая, и я ещё не знаю, что её сердце такое же беззаботно-холодное, как это зимнее утро.
Раньше я был уверен, что со мной не произойдёт ничего такого, в конце концов меня всегда влекло нечто фундаментальное, недвижимое, потому, может, я и избрал в качестве занятия геммологию и, конечно, для меня вся красота заключена была исключительно в мёртвом камне. Я всю жизнь прожил на севере и всем своим видом всегда подтверждал мнение о спокойствии и бесстрастности людей, родившихся среди нескончаемого холода. Тогда я был счастлив и счастлив до тех пор, пока моё проклятое любопытство не понесло меня на вечер фламенко, проходивший в местном театре. До этого мой сослуживец что-то рассказывал про этот танец: его древнюю историю, гипнотическую красоту и даже магическую силу, мне почему-то это врезалось в память. Удивительно, но город после сего рассказа оброс афишами, гласившими о проведении вечера фламенко в нашем театре. Что ж, хоть я и не разбираюсь в искусстве и не слишком-то люблю театры, в тот вечер меня на редкость подмывало пойти посмотреть на представление и, несмотря на зарождавшуюся метель на улице, я пошёл.
В зале было достаточно темно, только мягкий свет больших свечей озарял сцену, обитую алым бархатом. Народу было мало. Тишина поглотила весь зал, но вдруг раздался резкий стук каблуков. Словно из неоткуда на сцене появилась она и заполнила собой обволакивающее меня пространство.
Для меня теперь всё исчезло: и алая театральная сцена, и зрители, и метель за окном, и сам я.
Стук ее маленьких каблуков, ее юбка, похожая на пламя костра, раздразниваемое ветром, её полумесяц-улыбка стали для меня в этот миг эпицентром жизни. Я не мог наглядеться на неё, хотелось запомнить каждую деталь.
Я смотрел, задыхаясь, жадно, а время беспощадно гнало представление к финалу.
Я не мог понять, что со мной, но мне было так больно покидать этот зал, что я готов был расплакаться. Но, увы, конец настал, зрители вынуждены были уйти.
Выйдя в хол, я старательно искал её в надежде взглянуть ещё хотя бы раз. Но она не вышла, и я побрел домой, с недоумением открывая в себе новые способности к чувствованию.
После того дня я начал регулярно ходить в театр, всегда на одно и то же представление. Вспоминая то время, я до сих пор ощущаю ту смесь ноющей боли и сладкого жжения глубоко в груди, которая стала с тех пор моей постоянной спутницей. Меня одолевала какая-то странная радость, совсем не похожая на то светлое, благостное чувство, которое мы обычно называем радостью, а что-то восторженно-тёмное, вяжущее, импульсами сжимающее сердце.
Я не мог на что-нибудь надеяться, но всё ж строил в своей голове грандиозные планы по её завоеванию, создавал искуснейшие реплики и диалоги, но, когда она вдруг появлялась в поле досягаемости, я не мог подойти, меня ужасно трясло.
Моё блаженное мучение было недолгим. Она сама заговорила со мной: «Вы, сударь, вполне похожи на ценителя искусства, но не пойму, отчего же ходите всегда на одно и тоже представление? У нас дают много достойных спектаклей». Она спрашивала, растянув улыбку в алый полумесяц, сладко щурясь. Я помню лишь её вопрос, но не помню сути тут же завязавшегося между нами разговора. После этого мы стали чаще пересекаться в разных местах города и вскоре между нами завязалось более-менее крепкое знакомство.
Впоследствии, я стал частым гостем её маленькой, скромно, но со вкусом обставленной квартирки. Жила она одна, и, как мне казалось тогда, никто кроме меня не переступал порог её очаровательной обители. Я практически ничего о ней не знал, она не любила говорить о прошлом, всегда была весела, откровенна и казалась искренней. Как-то я подарил ей маленькую подвеску с капелькой из граната, она наотрез отказывалась брать. Помню, как я её упрашивал: «Молю, примите! Если не хотите носить, то подарите тому, кого полюбите». Впервые я увидел, как печальна может быть улыбка. Для меня в тот миг приоткрылась частичка её сущности, которую, я знал, так старательно и искусно она скрывает. Она приняла мой подарок.
Как и прежде, она дружила со мной, а я умирал от терзающей меня любви к ней, она при этом была достаточно умна и проницательна, чтобы разгадать это, но разговоров о том избегала и даже делала вид, будто не замечает моих едва скрываемых мук.
Наше знакомство длилось с середины октября. Когда я наконец решил объясниться с ней, декабрь вступал в свои законные права и особенно одаривал землю холодом. Моё признание звучало помято, несвязно, но всё-таки, она не могла не понять его сути. Я ожидал от неё чего угодно, но не того, что сказала она: «Мой дорогой друг, ведь любовь − это бесценный дар. Это единственная вещь, которую мы можем подарить, и все же она у нас остается. Это чувство, которым можно восхищаться, боготворить его, трепетать перед ним, но знакомо ли Вам, во что это великое чувство обращается, когда любящие люди решают вдруг соединить свои судьбы? Сначала они упиваются обществом друг друга, утопают в восхищении тем чувством, которым их одарила случайная череда обстоятельств. Но время безжалостно и человек приспосабливается к любым вещам и наступает час, когда великое для него становится привычным. Любовь превращается в быт, суету, взаимные обязательства и тут уже нет места для высоких порывов, нет повода для восхищений и восторгов. Лучше уж оставаться в стороне от того, но сохранить этот невероятный трепет, который возникает лишь от одного упоминания этого магического слова "любовь ". Такой умный человек как Вы, не соблазнится ведь променять подобную истину на секунды радости, не совершит подобной глупости, не правда ли?». При этих словах она улыбалась ласково, мягко, но глаза её остро глядели на меня, сыпали искрами.
Она говорила разумные вещи, но разве можно быть разумным, когда ты влюблён? Я никогда не мог понять, откуда столько хладнокровия, столько желчи хранится в такой, ещё совсем юной, девушке. Она была безжалостна: забавлялась мной, мной играла.
Она отвергла моё признание, но после него стала вести себя неопределённо. Чётко позволив понять свое отношение ко мне, она все же начала давать мне повод для надежды. В моей жизни стали появляться особые касания, взгляды, разговоры, инициатором которых всегда теперь выступала она. Ничего не понимая, я улетал под облака, после чего всегда приходилось падать на землю и это было больно, но я готов был терпеть эту боль вечно, только бы на миг насладиться теплом её рук. Её выходки взрывали мой мозг и, невзирая на свой зрелый возраст и некоторую опытность, я всегда поддавался её воле, словно мне было не 30, а 15 лет.
Она – моё проклятье. Сегодня ночью поцеловала меня, после чего усмехнувшись сказала: «Зря Вы так раскраснелись, дорогой друг, мало-ли кого я целовала среди этих стен. Ночь всегда толкает меня на излишнюю ласку». Она смеялась звонко и без капли смущения. Её хохот мне и сейчас мерещится. Я был убит этим финальным смехом и, не взяв даже пальто, выбежал из её дома и помчался, все равно куда, только бы скрыться от этого стыда, от этой унизительной любви.
Сколько я несся по заснеженным улицам города – не знаю и вот, достигнув этих белых холмов, упал без сил. Я измучен, что не могу даже встать, да и хочу ли? Я ужасно замёрз и даже не могу понять, где я нахожусь. Ни одного знакомого куста или дерева я не вижу вблизи.
Почему, даже насмерть замерзая, я вспоминаю её, почему после всего ещё тянусь к ней? Если это и есть любовь, я не хочу любить...
***
Из дневника медсестры Машеньки:
«Сегодня к нам в больницу привезли мужчину, такого хорошенького! Жаль будет, если умрёт. Врачи говорят, что обморожение очень сильное, шансов мало, но делают все возможное, чтобы сохранить ему жизнь. Девушка какая-то просится к нему, вся в слезах, чуть ли не на прорыв идёт, а я объясняю, что нельзя, что ещё операция даже не закончилась. А она все равно не отстаёт, просит передать ему подвеску, какая-то капелька красненькая на цепочке. Вот же глупая, ему сейчас уж точно не до подвесок.
Эх, и все-таки жаль будет, если умрёт, такой хорошенький».