Автобус от райцентра набит битком, студенты техникума, купившие билеты заранее, оккупировали все передние сидения. Я, случайно оказавшаяся в их числе, прижавшись в уголок, наблюдаю за посадкой. Напоследок в автобус втискиваются две женщины, по внешнему виду можно определить, что одна из них местная, приезжала на рынок за покупками, а вторая, скорее всего, тоже деревенская, но прожившая часть жизни в городе и успевшая уже изрядно огорожаниться. Деревенская строго подступила к студенткам:
- Ну-ко, девки, я хочу сести туточки, больно ухлемалась за день-то, уступайте баушке место, уступайте, уступайте, не кочевряжьтесь, а то и замуж никто не возьмёт…
Парни на задних сидениях захихикали, а девчонки засмущались и вскочили с нагретого уже места. Тихой сапой рядом с деревенской примостилась и городская.
Вскоре странная парочка, усевшись поудобнее и разложив вокруг себя сумки и баулы, продолжила разговор, начатый, очевидно, ещё на вокзале.
- Что ещё за Татьяна Васильевна ? Что-то не припомню такую, из приезжих что ли?
- Да нет, знаешь ты её, Васюхи - плотника дочка, помнишь Васюху-то, которого деревиной в лесу захлестнуло…
- Да чего-то, вроде, припоминаю, сколько уж лет в деревне-то не бывала, не мудрено и забыть… А у вас, значит, и Васюхина дочка в почёте стала…
- А чего бы это ей не в почёте-то быть – фершалицей она у нас, тихая, скромная женщина, таких в деревне осталось шиш да маленько, все спились, бабы-то хуже мужиков, а про неё одно могу сказать – труженица. Только этой осенью Господь послал ей испытание – встретить сынка из армии…
Соседка на переднем сиденье замолчала, вглядываясь в серую неприветливую картину за окном. Мелькали осиротевшие полуразрушенные деревни, развороченные сараи и фермы, гниющие в полях рулоны сена, зарастающие чертополохом поля… Соседка её, горожанка, заскучала без умолкнувшей собеседницы и направила нить разговора в нужное русло:
-А что сын-то больно непутный был что ли?
- Да какое непутный, справный был парень, работящий и непьющий даже, если в армии не спортился… да не должён… Татьяна-то Васильевна стала готовиться, как токо его проводила, и то верно, где сразу такую кулышку денег взять, а ведь одеть-обуть охота парня, чтобы не смешнее людей… Вот и забажило ей взять в колхозе телёночка, чтобы к приезду сына его наладить и продать, а на вырученные деньги одеть Андрюшку. Потому стала за теленочком ухаживать, поить-кормить-холить. Сена не жалела, нет, а чего его жалеть-то, чай не купленое, своё, хоть и поломалась она с ним, летечко-то нонешное помнишь, всё дожжи да дожжи, токо и ждали окошечка какого… Да и комбикорм с машины кажинный месяц покупала, не скупилась, да и захочешь дак не вскочишь – скупись не скупись, а вся скотинка нончи золотая… Хозяйка-то из неё, чего греха таить, никудышная, матка-покойница ни к чему её не приучила, думала, что она всю жизнь будет только книжки читать, а оно вон как повернулось…
Автобус проскрипел тормозами и остановился у зелёной с облупившейся краской остановки; все прильнули к окошкам, чтобы успеть увидеть, кто кого встретил, и опять обеспечить себе на дорогу очередную порцию разговоров.
Только горожанка не унималась и всё клонила и клонила разговор в сторону чем-то задевшей её темы.
- Сдох чтой телёнок-то? – продолжила она, как только автобус закачался, набирая скорость. - Опарафинилась поди твоя Татьяна перед всей деревней…
- Да типун тебе на язык, мелешь тут своё и чужое, как язык-то, диво, не отсохнет….
- Так сама же сказала, что хозяйка-то из неё никудышняя…
- Дак истинную правду сказала – трудно растила и бестолково, но бычка всё-таки вырастила. Осень-то, видишь, какая выдалась, хуже лета, затяжная, слякотная, морозов едрёных никак не дождёшься. А ей надо было ни жить, ни быть до прихода Андрюшки деньги собрать, времё-то больно быстро бежит… Подумывала было повезти мясо в Рыбинск. Мы раньше с мужем езживали туда, я ей рассказывала, что, как… Я-то заправская торговка, стояла, как милая, за прилавком и зазывала покупателей. А что, не веришь? Баба ведь другой раз, если приспичит, такое отмочить может, что ни в жизнь на неё и не подумаешь…
Токо теперь-то всё изменилось, тебе и не представить, скоко надо собрать справок и везде заплатить, нанять машину да грузчика, да чтобы успеть к воротам рынка чуть ли не ночью; я ездила, знаю, кому мы там нужны… Как не старайся первой попасть в очередь на клеймение, а всё равно после всех окажешься. А углядеть за весами? Одна эта сумасшедшая, которая командует гирями да тряпками, с ума сведёт… Опять же заплатить за место… А дадут его где-нибудь в тёмном углу, где тебя никакие покупатели днём с огнём не найдут… Самый главный человек на рынке – рубщик, царь и бог, с ним надо поладить обязательно, задобрить…
- А как?
- Как, как? Чудачка ты, в городе живёшь, а ничего не понимаешь… Вот оттяпает он оковалок самого хорошего мяса и сразу станет добрый, но ты Боже упаси возразить, а то такую жизнь устроит, за неделю не продашь…
- О, Господи, мы-то на рынок каждый выходной ходим и не подозреваем, какая там Санта-Барбара… Ну и чего?
- Да ничего, покумекала-покумекала она да и двинула свои мысли в другую сторону… Решила поутру ехать на свой рынок и всё разузнать. Говорили, что там можно иногда оптом сдать и очень даже выгодно. Утром, я ещё и лицо сполоснуть не успела, вижу в окошко, как она полетела к автобусу, банку волденок с собой прихватила, чтобы сунуть там, если дело сладится… Вошла, говорит, в мясной-то павильон и даже не растерялась. А чего теряться-то, тихо, народу с утра мало, горы мяса вдоль всех прилавков. Но она-то приехала с твёрдым намерением: надыбать местечко для своего телёночка. Прикинулась, говорит, дурочкой и, будто бы увидев старую знакомую, подошла к продавщице, спросила как бы между дел:
- Чего, не берут?
- Да плохо!
- А дорого ли просишь?
- Не дороже денег, - буркнула продавщица, намалёвывая перед осколком зеркала свои крупные, будто вывороченные наизнанку губы.
- Это понятно, что не дороже, - не сдавалась Татьяна. – А моё мяско не возьмешься продать?
Продавщица отпрянула от зеркала и глянула на неё заинтересованно.
- Что за мясо?
- Бычок домашний, экологически чистый…
- Да мне хоть какой, возьму…
И тут она назвала цену, да такую смехотворную, что Татьяне захотелось провалиться сквозь землю.
- Что так дёшево? Ведь домашний, экологически чистый…
- Привезешь мясо, погляжу, может, чуток подороже дам… А может, и не дам…
- Не даст, - уныло подумала Татьяна Васильевна, - по роже пропитой видно, не даст, - и побрела горемычная прочь. Всю, говорит, ночь проревела, глаз не сомкнула. Я утром к ней пришла, вижу, дело худенько, давай её уговаривать:
- Не отступайся! Кто-нибудь да приедет, их теперь шастает немало, и все лёгкой добычи ищут, надеются на нас, на деревенских дураков…
И ведь я как в воду глядела. Около обеда к ней на медпункт ввалилась дама цыганской национальности:
- Ты, бабка, мясо продаёшь?
Татьяна-то Васильевна даже оскорбилась, что ещё за внучка выискалась, сама такая же бабка, только в шубе дорогой, но виду не подала:
- Продаю. А сколько дашь?
- По сто пять!
Татьяна Васильевна говорит, что даже задохнулась от привалившей удачи.
- Правда? Я согласна!
Только шкуру беру бесплатно, ливер – бесплатно, мостолыги – бесплатно, голову – тоже. Велик ли бык?
- Думаю, килограммов двести чистого мяса будет.
- Ну, веди, сейчас мой сын и посмотрит…
На улице около машины прыгал с ноги на ногу цыганёнок в курточке на рыбьем меху и остроносых ботиночках. Пошли. Цыганенок сзади. Татьяна Васильевна впереди, будто под прицелом…
Оглядев чистого, ухоженного бычка, цыганенок крякнул:
- Килограммов сто пятьдесят будет…
- Да вы что, соседка всю жизнь скотину держала, она смотрела, сказала, что двести верняком …
- Нет, от силы сто пятьдесят семь…
- Да чего зря спорить-то, вот взвесим и узнаем…
- Что, вешать? Мы так не договаривались. Мы оптом берём! Только оптом!
У Татьяны Васильевны и руки опустились, но, видно, бездонны были запасы её упорства, культура, книжки еённые помешали, а вот на меня бы – всю харю измисила… Да и не лишне было бы за такое нахальство. А она только и сумела прошептать:
- Не отдам! Уходи!
Они, плюясь и ругаясь по-своему, уехали, а она ночью все сидела у окошка и тряслась, что вернутся и сведут бычка со двора, никто бы и не удивился, бывали случаи… Слава Богу, не вернулись. Нашли другую дурочку, посговорчивее, взяли у нее оптом.
А Татьяна-то Васильевна, бедная, всё ходила и соображала: что дальше, что дальше?
- Да ведь, поди, ты помогла, где бы ей самой-то?
- Я, не я, а дед мой помог… Так бы и продолжались её мытарства, если бы не прослышал он у магазина, что есть в соседнем районе молодой оборотистый мужичок, спекулянт не спекулянт, а так, помогает иногда страждущим, естественно, и сам в накладе не остаётся. Прибежал мой к Татьяне–то Васильевне, жалели мы её шибко, всей деревней жалели, хорошая баба, несчастная только…
- Ну чего прибежал-то, согласилась она?
- Согласилась, а куда ей деваться… Устала матушка бороться со всеми этими обстоятельствами… Снарядила, значит, ходоков, чтобы отыскали того мужичка. А чего его искать-то? Отыскали и даже договорились. И цена оказалась сходная, все те же сто пять, но плюсом кожа и вся требуха, хоть и по смешной цене, но всё не задаром. Выбирать было не из чего. Решила резать. Свои деревенские мужики и управились, ловко, чисто всё обработали и цену взяли божескую. Даже на весы сами завалили такие-то бакуры. Все сложилось баско.
И вдруг, как топором по голове, по самому по тимю, да не обухом, а прямо вострием:
- Деньги я завтра привезу! Не сбегу, не бойся!
Татьяна-то Васильевна и рот закрыть не успела, как мужичок с её мяском отчалил восвояси. Ни имени, ни фамилии, ни бумажки, ни квитанции – только обещание, что деньги привезет завтра в шесть часов…
Городская так и схватилась за сердце:
- Ну и лопухи вы, деревенские, ну и лопухи… Чистая Санта-Барбара… А ты-то, ты то куда глядела, вроде, проворная…
- Проворная, пока у печки ухватом бренчу да старика скалкой учу… А тут, как ты говоришь, опарафинилась… Да на меня-то наплевать, какой разговор, а вот Татьяна-то Васильевна, бедная, чуть ведь чувств не лишилась, уж нашатырём в нос тыкали, пока в глазах не просветлело… Это уж она мне потом рассказывала, что, когда просветлело в глазах-то, она почувствовала, что в груди трепыхается страх, такой мелкий, но такой мерзкопакостный, что волком выть хотелось.
До нужной им деревни оставалось каких-то два-три километра, городская, предчувствуя, что не успеет услышать, чем закончилась история с мясом, торопила:
- Ну и чего, чего там дальше-то было? Так и тю-тю денежки? Вот ворона так ворона...
- Да погоди ты реветь о чужой-то беде, своя впереде… Татьяна Васильевна, конечно, попереживала изрядно, нечего греха таить… Ночь-то, говорит, глаз не свела, корвалол всё капала да колола себе чего-то, даже и огонь всю ночь не гасила... Утром встала, кусок в горло не лезет, всё ждала вечера, а вот и он – четыре, пять, шесть… Ко мне прибежала, вся в слезах и соплях, я её еле успокоила:
- Сегодня, - говорю, - уже не приедет, значит, завтра…
Говорю, а сама уж и не верю, чего говорю...
А она, значит, мне отвечает:
- До завтра я умру…
- Ой, думаю, совсем ошалела баба, а сама кумекаю, чем бы мне ещё её успокоить, чтобы глупостей каких не натворила… Я возьми да и ляпни:
- Не умрешь. Он родственник… Николки Бесполезного… Так вякнула первое, что в голову взбрело. Какой Николка авторитет? Забулдыга и пьяница… Но, чувствую, от этого ей всё равно как-то полегчало.
- Ещё бы, - оживилась городская, - в случае следствие вести, так есть за что зацепиться… А ты что, не обманула ли её?
- Обманула-обманула, взяла грех на душу… А Татьяна-то Васильевна поверила мне, говорит, спала в эту ночь, как убитая, а проснулась и почувствовала скорое счастье... И правда, не прошло и получаса, как к дому подъехала машина, проскрипели по крылечку шаги. Мужичок-то крутой такой и не заметил, что она вся извелась, отсчитал денежки, поспасибовал и уехал…
- Так и уехал? – охнула опять городская. – И не обманул? Ну у вас и страсти тут… А Татьяна-то, Татьяна-то чего?
- Чего-чего, прощенья у Господа стала просить за то, что хорошего человека безвинно обидела… Грех-то на неё пал…
Автобус подъехал к остановке, и женщины, выбравшись, медленно побрели по деревенской улице, продолжая обсуждать дальнейшие события время от времени случающиеся в этой Богом забытой Санта-Барбаре.