- Так я и знал, - сказал Безайс, ковыряя замазку на окне.

- Так я и знал, - сказал Безайс, ковыряя замазку на окне. - Вон там
торчит какой-то курятник, и поезд опять остановится около него и будет
стоять пять часов, пока ему не надоест. Меня так и подмывает спрыгнуть и
надавать ему пинков сзади, чтобы он ехал скорее.
Безайс покосился на Матвеева. Он сидел на опрокинутом ящике и рисовал
химическим карандашом пятиконечную звезду на ладони. Был вечер, с неба
сыпалась какая-то мокрая крупа, и в пустом вагоне стояли сумерки. На полу,
звеня, перекатывалась бутылка. Матвеев уже второй час ждал, что она
закатится в угол и перестанет дребезжать, но бутылка не унималась. Тогда он
встал и с ругательством выбросил ее за дверь. Безайс, скучая, следил за ним,
а потом снова отвернулся к окну. Он ошибся: на этот раз поезд не
остановился.
- Это сплошная развалина - Амурская дорога, - продолжал он, помолчав. -
Кондуктор говорил, что шпалы совершенно гнилые, их можно проткнуть пальцем.
Мосты шатаются и держатся только по привычке. Черт их знает, в этой глупой
республике некому смотреть за порядком. Помнишь эту каналью, дежурного по
станции на Укурее? "Не ваше дело!" Они тут страшно избаловались, потому что
не чувствуют над собой твердой руки. Когда мы приковыляем в Хабаровск, я
пойду к начальнику станции и скажу ему в глаза, что я думаю обо всем этом.
Матвеев кончил рисунок и, прищурившись, разглядывал его.
Он успел уже привыкнуть к этому. Каждый день Безайс уходил к окну,
ковырял замазку и ругал железную дорогу. Он называл ее последними словами и
хотел куда-то жаловаться. Это облегчало немного дурное его настроение:
"Иначе оно останется во мне, - говорил он, - и я заболею". Матвеев не мешал
ему - это все-таки было лучше, чем крупный скандал с криками и топотом,
который закатил Безайс в Укурее. Поезд стоял там двое суток, и на Безайса
было тяжело смотреть. Наконец, рыча, он побежал на станцию и устроил там
землетрясение. Ему хотелось крови.